Шутки, рецепты, тосты кубанскою балачкою
четверг, 2 апреля 2020 г.
Верила ли сама церковь в крестный ход против коронавируса? Да. Верила. Ведь крестный ход против коррупции за 30 лет ни разу не проводила. Значит, вирус еще надеялась победить. Верила ли власть в церковное чудо после крестного хода? Нет. Потому что ввела карантин. Заказывала ли власть крестный ход против коррупции хоть раз за 30 лет? Нет.
Вывод: коррупцивирус неизлечим и сильнее обычного вируса в сотни раз. И для спасения не обязательно ходить в церковь.
* * *
Не хватает на мобильном телефоне третьей кнопки. Зеленая, красная и дополнительная черная с надписью "идите на..." Очень популярная была бы. И в интернете на запрос привилегий какого-нибудь сайта тоже )
Вывод: коррупцивирус неизлечим и сильнее обычного вируса в сотни раз. И для спасения не обязательно ходить в церковь.
* * *
Не хватает на мобильном телефоне третьей кнопки. Зеленая, красная и дополнительная черная с надписью "идите на..." Очень популярная была бы. И в интернете на запрос привилегий какого-нибудь сайта тоже )
Стендап про коронавирус и армию - ГудНайтШоу Квартал 95
Итальянцы пробуют русскую выпечку
Итальянцы пробуют кухню Узбекистана
Карантин в Австралии от Вадима Герасимова
Итальянцы пробуют русскую выпечку
Итальянцы пробуют кухню Узбекистана
Карантин в Австралии от Вадима Герасимова
Якименко Е.М.
«Последняя страница»
Последняя глава IV-ой части «Трагедии Казачества» перенесла меня к тем последним дням на берегу Черного моря, свидетелем которых я был. Последние дни черноморской катастрофы запечатлелись в моей памяти с фотографической точностью.
Юнкерский батальон (Кубанско-Софийское училище и пластунские сотни Кубанского Алексеевского училища) занимали позиции в 15 верстах от г. Сочи, близь имения Дагомыс. Правый фланг батальона упирался в горную тропинку, охраняемую Кубанским Корниловским конным полком, а левый — спускался к морю. Участок шоссейной дороги и берег моря занимали пластуны.
Днем была зрительная связь, т. к. расстояние между флангами было не больше двух верст. С наступлением ночи зрительная связь была невозможна и время от времени воинские части обменивались связью патрульных команд.
Патруль юнкерского баталиона только что вернулся и доложил, что в расположении пластунов «все благополучно», как там, слева от нас, поднялся какой то шум. Тонкий слух улавливал шум свалки. Раздалось несколько выстрелов, послышался шум удаляющегося паровоза и — опять все тихо. Ничего тревожного в этом не было, т. к. не раз вечерами происходила перестрелка с красными, не раз приходили и отходили поезда в вечернее время.
— Узнаем после, — говорил есаул Трипольский, сотня которого находилась на самом левом фланге.
Проходит некоторое время. Уже время бы прийти пластунскому патрулю для связи, а его все нет. Есаул Трипольский посылает офицера с двумя юнкерами к командиру батальона, полк. Головинскому, доложить о своих подозрениях.
Спокойно, как всегда, полк. Головинский выслушивает офицера. Потом берет своего адъютанта и направляется в расположение левофланговой юнкерской сотни.
Ничего нового от командира сотни, кроме того, что доложил посланный офицер, полк. Головинскому узнать не удалось.
Тут же решает он послать связь к пластунам. Офицер с пятью юнкерами со всеми предосторожностями, предписываемыми полевым уставом, отправляется к пластунам. Совсем близко подошел юнкерский патруль, но в расположении пластунов подозрительная тишина. Офицер берет одного юнкера и отправляется вперед. Остальным приказывает быть наготове.
Шоссе совсем близко. Тишина.
— Кто идет? — тихо окликают с шоссе.
— Свои! — так же тихо отвечает офицер.
— Что пропуск? — повторяет тот же голос...
Офицер чувствует, что здесь уже нет пластунов,
но все же тихо говорит:
— Казань!..
В ответ раздался залп. За первым — второй, третий. Юнкеру С., бывшему с офицером, пуля обожгла левую щеку. Спешно, но без паники, отошел патруль к своему флангу. Полк. Головинский и есаул Трипольский еще до прибытия патруля поняли, в чем дело.
Спокойно выслушал полковник доклад патрульного офицера и распорядился сейчас же послать конный разъезд по проселочной дороге, которая проходила через расположение юнкеров в сторону главного шоссе, чтобы узнать, свободен ли выход на шоссе и, если возможно, связаться с отошедшими частями.
Направившегося с разъездом хорунжего С. обстреляли при выходе дороги на шоссе. Портупей-юнкер П. был довольно тяжело ранен.
Все стало ясно. Отрезаны, Пластунов сбили неожиданным наскоком и, вероятно, большевики теперь двигаются к г. Сочи, а может быть и заняли уже этот город.
Юнкерский батальон отрезан. Это уже третий раз, начиная от Туапсе, батальон попадает в такую историю.
Было совершенно непонятно, почему юнкеров, как и ученический батальон, ни разу не оставляли на позиции на шоссе, а почти всегда к горам? Теперь только становится это несколько ясным, после того, как распубликованы некоторые документы в 1У-ой части «Трагедии Казачества», что кто то выполнял какой то «свой план», иначе, если бы юнкерам поручили yчa^ сток на главном шоссе, то, нет сомнения, что они не раз «втерли б носа» красным.
Чтобы выйти из нового окружения, приходилось всю надежду возложить на спокойствие полк. Головинского, на дисциплинированность, отвагу и вынос- лиость юнкеров. Была послана связь и на правый фланг, но там ничего не знали. Там было спокойно.
Полк. Головинский собирает всех офицеров, излагает им обстановку и ставит вопрос: что делать
дальше? Как принято в военном мире, сперва спрашивается мнение самого младшего.
Хорунжий Б. ответил довольно короткой ясно:
— Сейчас произвести разведку и ударить на противника, занявшего шоссе, ударить с двух концов: тут и при выходе проселочной дороги на шоссе. Дальше двигаться на Сочи. Прорвавшегося противника мы настигнем, не допустив его до города. Нет оснований полагать, что их прошло на Сочи много.
Как потом оказалось, если бы поступили именно так, то, вероятно, не пришлось бы большевикам диктовать условия сдачи армии или, во всяком случае, условия эти были бы несколько иными.
Большинство командного состава остановилось на том, чтобы найти проводника и тропинками через лес отойти на Пластуновку, минуя г. Сочи, и дальше на Мацесту и Хосту, а там, связавшись со штабом, уже действовать по его указанию.
Проводник был найден, который обещал вывести к реке Сочи, но просил его отпустить, как только станет светать.
Послали на правый фланг предупредить конницу, но там уже никого не было. Двинулись лесными, плохими дорогами. Скользко и грязь. Спотыкаемся о корни и пеньки. Ветки цепляются за одежу. Царапают лицо, руки, но идем быстро, т. к. проводник едет верхом на лошади.
Рассвет уже обозначился. Ориентируемся. Река Сочи близко, как и сам город. Нужно идти по дороге влево.
После привала, двигаемся дальше уже «не с такой поспешностью, как вначале, т. к. считаем, что главная опасность миновала.
Рассвело. Приближаемся к реке. Разведка донесла, что есть какое то подобие моста, хотя можно перейти реку и вброд. /Весь батальон выходит из лесу, который в этом месте уже совсем редкий. Недалеко от переправы замечаем несколько солдат. Это большевики, наблюдающие за переправой. Остается загадкой, как их не обнаружила разведка и как они не заН метили ее, хотя, по их уверению, все время были здесь.
В их сторону немедленно направляется целый взвод. Они сначала было бросились бежать, но видя, что уйти им не придется, на приказание взводного офицера, остановились.
Привели их к полк. Головинскому. Из их рассказов выяснилось, что пришли они в Сочи на рассвете, сбив какие то заставы на шоссе (то были пластуны). Выяснилось также, что всего один батальон, численностью человек в 400, занял Сочи.
— Другие товарищи, — говорит старший из них, — придут сегодня к обеду.
Полк. Головинский, переглянувшись с другими офицерами, посмотрел на хорунжого Б.. Они поняли, что, если бы направились по шоссе на Сочи, сняв сторожевое охранение большевиков, то ни один красноармеец не ушел бы, не пришлось бы идти с такой поспешностью лесом, не говоря уже о моральном значении такого шага. Победителей, ведь, не судят...
журнал «ВК» № 233, стр. 8-10
«Последняя страница»
Последняя глава IV-ой части «Трагедии Казачества» перенесла меня к тем последним дням на берегу Черного моря, свидетелем которых я был. Последние дни черноморской катастрофы запечатлелись в моей памяти с фотографической точностью.
Юнкерский батальон (Кубанско-Софийское училище и пластунские сотни Кубанского Алексеевского училища) занимали позиции в 15 верстах от г. Сочи, близь имения Дагомыс. Правый фланг батальона упирался в горную тропинку, охраняемую Кубанским Корниловским конным полком, а левый — спускался к морю. Участок шоссейной дороги и берег моря занимали пластуны.
Днем была зрительная связь, т. к. расстояние между флангами было не больше двух верст. С наступлением ночи зрительная связь была невозможна и время от времени воинские части обменивались связью патрульных команд.
Патруль юнкерского баталиона только что вернулся и доложил, что в расположении пластунов «все благополучно», как там, слева от нас, поднялся какой то шум. Тонкий слух улавливал шум свалки. Раздалось несколько выстрелов, послышался шум удаляющегося паровоза и — опять все тихо. Ничего тревожного в этом не было, т. к. не раз вечерами происходила перестрелка с красными, не раз приходили и отходили поезда в вечернее время.
— Узнаем после, — говорил есаул Трипольский, сотня которого находилась на самом левом фланге.
Проходит некоторое время. Уже время бы прийти пластунскому патрулю для связи, а его все нет. Есаул Трипольский посылает офицера с двумя юнкерами к командиру батальона, полк. Головинскому, доложить о своих подозрениях.
Спокойно, как всегда, полк. Головинский выслушивает офицера. Потом берет своего адъютанта и направляется в расположение левофланговой юнкерской сотни.
Ничего нового от командира сотни, кроме того, что доложил посланный офицер, полк. Головинскому узнать не удалось.
Тут же решает он послать связь к пластунам. Офицер с пятью юнкерами со всеми предосторожностями, предписываемыми полевым уставом, отправляется к пластунам. Совсем близко подошел юнкерский патруль, но в расположении пластунов подозрительная тишина. Офицер берет одного юнкера и отправляется вперед. Остальным приказывает быть наготове.
Шоссе совсем близко. Тишина.
— Кто идет? — тихо окликают с шоссе.
— Свои! — так же тихо отвечает офицер.
— Что пропуск? — повторяет тот же голос...
Офицер чувствует, что здесь уже нет пластунов,
но все же тихо говорит:
— Казань!..
В ответ раздался залп. За первым — второй, третий. Юнкеру С., бывшему с офицером, пуля обожгла левую щеку. Спешно, но без паники, отошел патруль к своему флангу. Полк. Головинский и есаул Трипольский еще до прибытия патруля поняли, в чем дело.
Спокойно выслушал полковник доклад патрульного офицера и распорядился сейчас же послать конный разъезд по проселочной дороге, которая проходила через расположение юнкеров в сторону главного шоссе, чтобы узнать, свободен ли выход на шоссе и, если возможно, связаться с отошедшими частями.
Направившегося с разъездом хорунжего С. обстреляли при выходе дороги на шоссе. Портупей-юнкер П. был довольно тяжело ранен.
Все стало ясно. Отрезаны, Пластунов сбили неожиданным наскоком и, вероятно, большевики теперь двигаются к г. Сочи, а может быть и заняли уже этот город.
Юнкерский батальон отрезан. Это уже третий раз, начиная от Туапсе, батальон попадает в такую историю.
Было совершенно непонятно, почему юнкеров, как и ученический батальон, ни разу не оставляли на позиции на шоссе, а почти всегда к горам? Теперь только становится это несколько ясным, после того, как распубликованы некоторые документы в 1У-ой части «Трагедии Казачества», что кто то выполнял какой то «свой план», иначе, если бы юнкерам поручили yчa^ сток на главном шоссе, то, нет сомнения, что они не раз «втерли б носа» красным.
Чтобы выйти из нового окружения, приходилось всю надежду возложить на спокойствие полк. Головинского, на дисциплинированность, отвагу и вынос- лиость юнкеров. Была послана связь и на правый фланг, но там ничего не знали. Там было спокойно.
Полк. Головинский собирает всех офицеров, излагает им обстановку и ставит вопрос: что делать
дальше? Как принято в военном мире, сперва спрашивается мнение самого младшего.
Хорунжий Б. ответил довольно короткой ясно:
— Сейчас произвести разведку и ударить на противника, занявшего шоссе, ударить с двух концов: тут и при выходе проселочной дороги на шоссе. Дальше двигаться на Сочи. Прорвавшегося противника мы настигнем, не допустив его до города. Нет оснований полагать, что их прошло на Сочи много.
Как потом оказалось, если бы поступили именно так, то, вероятно, не пришлось бы большевикам диктовать условия сдачи армии или, во всяком случае, условия эти были бы несколько иными.
Большинство командного состава остановилось на том, чтобы найти проводника и тропинками через лес отойти на Пластуновку, минуя г. Сочи, и дальше на Мацесту и Хосту, а там, связавшись со штабом, уже действовать по его указанию.
Проводник был найден, который обещал вывести к реке Сочи, но просил его отпустить, как только станет светать.
Послали на правый фланг предупредить конницу, но там уже никого не было. Двинулись лесными, плохими дорогами. Скользко и грязь. Спотыкаемся о корни и пеньки. Ветки цепляются за одежу. Царапают лицо, руки, но идем быстро, т. к. проводник едет верхом на лошади.
Рассвет уже обозначился. Ориентируемся. Река Сочи близко, как и сам город. Нужно идти по дороге влево.
После привала, двигаемся дальше уже «не с такой поспешностью, как вначале, т. к. считаем, что главная опасность миновала.
Рассвело. Приближаемся к реке. Разведка донесла, что есть какое то подобие моста, хотя можно перейти реку и вброд. /Весь батальон выходит из лесу, который в этом месте уже совсем редкий. Недалеко от переправы замечаем несколько солдат. Это большевики, наблюдающие за переправой. Остается загадкой, как их не обнаружила разведка и как они не заН метили ее, хотя, по их уверению, все время были здесь.
В их сторону немедленно направляется целый взвод. Они сначала было бросились бежать, но видя, что уйти им не придется, на приказание взводного офицера, остановились.
Привели их к полк. Головинскому. Из их рассказов выяснилось, что пришли они в Сочи на рассвете, сбив какие то заставы на шоссе (то были пластуны). Выяснилось также, что всего один батальон, численностью человек в 400, занял Сочи.
— Другие товарищи, — говорит старший из них, — придут сегодня к обеду.
Полк. Головинский, переглянувшись с другими офицерами, посмотрел на хорунжого Б.. Они поняли, что, если бы направились по шоссе на Сочи, сняв сторожевое охранение большевиков, то ни один красноармеец не ушел бы, не пришлось бы идти с такой поспешностью лесом, не говоря уже о моральном значении такого шага. Победителей, ведь, не судят...
журнал «ВК» № 233, стр. 8-10
среда, 1 апреля 2020 г.
Куртин В.А.
Черный Всадник
На приморье, на море с островами льется жар солнца — огромного, как свод небесный; неистощимого, как сила божья...
На беломглистом небе — ни облачка. Из бело-мглистого неба сыплется огневой дождь... А ненасытная кудрявая зелень, точно разнеженная любовница, ждет еще и еще огневых поцелуев. Будто вытянув свои гибкие шеи — ветви, не дыша, подставила миллиарды уст — листьев — плодотворящим лучам и, осчастливленная, чутко прислушивается к новой жизни в сердцевинах своих плодов, в узлах кореньев.
Вся природа — живая и «мертвая» — подставила свои бока и спины лучам Великого Целителя и набирается сил для борьбы с зимой и непогодами.
Жар... жар... жар...
А в том жару, в недвижном, раскаленном зное — немолчный, страстный, любовный сказ бесчисленных цикад.
Утром, как только выкатится из-за зубчатых вершин огненный шар, а по морю, по зеленому приморью разбегутся золотые лучи, из недвижной, «сучащейся» зелени разливается немолчная, бесконечная песня цикад.
Самих цикад не видно. Их ревниво скрывают в своей гуще и великан дуб, и стройный кипарис, и широколиственная, разлапая смоква, и раскидавшаяся по крутому скату маслина, и буйно разросшаяся лоза рдеющего винограда, и бор... Скрыли и — слушают. Слушают, что говорят-поют друг другу маленькие крылатые цикады.
А они поют, поют, поют...
Не могут не петь. В их груди — все лето. Все чары горячего, южного лета. Весь смысл бесконечной жизни...
И потому их «песня» так властна. Их быстролетящее, захлебывающееся трикитиканье заглушило, заставило умолкнуть все другие звуки земли... И, чтобы вы ни делали, где бы ни находились, о чем бы ни думали, в ваших ушах, в голове звенит необузданная, торжествующая, наивно-задорная песнь любви пьяных от солнца, ошалевших от избытка страсти лупоглазых цикад. Их неотвязное, составленное из бесчисленных уколов: тики- тики... Три… Преследует, гонит, окружает, давит... Всецело порабощая все ваши чувства, парализуя мысли...
Летом их сила, их власть. Ибо, имя им легионы. И потому — хочешь, не хочешь — не слушать их не можешь. Хочешь, не хочешь — не думать о них не можешь.
Ниспадет жара. Прольется дождь. Цикад не станет, И о всезаглушающем пении их забудете — будто его никогда и не было. Будто его никогда и не слыхали... Ибо это — сезонное, легко сменяющееся; еще легче забывающееся...
Лето проходит под знаком трескотни цикад. Зима — под знаком бури... Проходит... проходит... проходит...
Проходят годы. Многое уже забылося. Многое стерлось в памяти, как будто никогда и не было. Многое, что волновало кровь, в чем мнились смысл и оправданье жизни, ныне случайно вызовет лишь слабую улыбку...
И лишь одно не проходит. Лишь одно не сезонное, одно не забывается: Тоска по родине...
С нею родились. С нею выросли — на родине без родины. Как байстрюки. С нею, вероятно, и умрем в изгнании...
Родина!.. Земля родимая!.. Тринадцатью годами, как тринадцатью могильными плитами, покрыта ты. И я уже не слышу твоего дыханья... Не чувствую уж, как и чем ныне бьется сердце твое...
13 лет. 13 каменных, могильных плит...
И лишь тоска под ними. С нею. С родиной. За родиной... Она, как червь, что
«rije bez prestanka
Stabla mog zivota
Korijenke tanke...»
И от этой тоски мне не уйти. Никуда. Кроме как — в могилу...
Разбрелись по всему свету. Забрались и туда, куда еще никто и никогда до нас не забирался... Земля — большая. И одиночек на ней много... Так, по одиночкам в одиночку и засели...
За 13-ю годами пройдет 14-ый. На 13 плит ляжет 14-ая; за ней 15-ая... червь подроет корни...
Казацкие корни... Казацкие корни!..
* * *
Два раза в месяц ко мне приходит гость; черный всадник, что с развевающимся по ветру знаменем вольного казачества, порывистый и легкий, ни на миг не останавливаясь, мчится по казачьей степи, озаренной восходящим солнцем.
В черном всаднике я вижу железную волю, его решимость: ни на миг не останавливаясь, сбрасывать позорные плиты забвенья, усталости и равнодушия самих казаков и отметать подлость, злобу и ложь всех явных и тайных врагов казачества, что не 13-ю, а 213-ю плитами хотели бы скрыть от нас единое, что еще у нас осталось: святую память о вольном казачестве. О предках наших...
Гляжу на коня, а думаю, что говорит ему сейчас его наездник. И не нахожу других слов, кроме слов из «песни» югославянского поэта:
«Oj, napred, napred, vrance,
Kroz buru i oluju!..
Pa makar u smrt crnu,
U fmurni nepovzat!..»
Так лучше, брате. Лучше со знаменем свободы Родного Края в руках с разбега разбить голову о препоны, подставляемые чужими и «своими», чем дожидаться… когда желудок перестанет варить эмигрантскую пищу...
Ой, козакы, козакы… Орлы стэповые!.. Иль взаправду вы переродились в... героев голубиного полета?! Почему вы не все, не все до одного с этим черным всадником?!. Когда то слепые Перебенди ходили от куриня до куриня и под жалостливые звуки кобзы пели-плакали о казачьей неволе. Розгонялы людям тугу...
Невмоготу им было переносить казачью недолю. Невмоготу перенести, что козакы — сыны славы — цари воли — крипаками стали...
И под песню свою, под рыдальный аккорд бандуры тихо склонялись седою чупрыною к прадедовской земле...
А из земли — опять песня росла... Песня-Думка не умирала. Ширилась, крепла и в наши дни, в дни смертной схватки с красным колоссом, готова была развернуться в величественный гимн свободного вольного казачества...
Но —
«нэ вмилы мы бороныты здобутую волю —
Роскутую из кайданив козацькую долю...»
И вот уж 13 лет...
«Перебендей» уже нет. Да и далеконько наши заграничные курени один от другого. Не дошкандыбалы б стари слипци с поводырями. И никогда уж не услыхать бы нам родного слова...
Так с бесплодною тоскою, что сушит сердце, парализует волю, и дожили бы свои бесславные дни изгнания... Год за годом... Плита за плитою... Если бы — не ротационный станок в Праге. Не черный всадник...
Два раза в месяц стучит копытом в казачьи одиночки степовой, родной скакун. Два раза в месяц тысячи истосковавшихся сердец забьются бодрым боем а тусклые, усталые глаза вдруг загорятся, заблестят и побегут по мелким строчкам книги казачьих откровений...
Нет, черный всадник! Степь, по которой мчит тебя твой быстроногий конь, не так-то уж пуста! И твой призывный клич — не есть глас вопиющего в пустыне.
С тобою казачий чернозем!.. И идеи, написанные на твоем знамени, падают на благодарное, кровью предков промоченное поле...
Скованное безмолвною тоскою сейчас, оно, под влиянием «соответствующих климатических условий» (взойдет же и нам солнце!) отзовется на твой клич стократными плодами... как настоящий казачий чернозем!..
Из тоски родится песня. А песня — искра, падающая на жаркое сердце.
«Прыйдуть, прыйдуть вэлыки дни!
Замовкнэ стогин бэз надии —
Заграють сурмы мидяни
И вдарють громы огнэвии...»
Пой же нам песни: лихие с посвистом и гиком бесшабашных голутвенных предков. Горькие — думки о наших невольных неудачах, о наших позорных сдачах...
Будем учиться. Чтоб уж скорей пришли вэлыки дни! Чтоб уж замовкнув стогин бэз надии... И прокатились по родному краю казачьи
громы огнэвии...
И не сумуй, что наша старшина не вся с тобою. Шо дэяки пэрэлякалысь. А дэяки од тэбэ видцуралысь — як Пэтро од Хрыста!..
На несчастье казачества, так бывало и прежде. Так вот и сейчас... Дай Бог, чтоб хоть в будущем так не было...
Подготовляй же кадр старшин вольного казачества. Чтоб было кому взять на свои плечи культуру родного чернозема.
журнал «ВК» № 136, стр. 17-18
Черный Всадник
На приморье, на море с островами льется жар солнца — огромного, как свод небесный; неистощимого, как сила божья...
На беломглистом небе — ни облачка. Из бело-мглистого неба сыплется огневой дождь... А ненасытная кудрявая зелень, точно разнеженная любовница, ждет еще и еще огневых поцелуев. Будто вытянув свои гибкие шеи — ветви, не дыша, подставила миллиарды уст — листьев — плодотворящим лучам и, осчастливленная, чутко прислушивается к новой жизни в сердцевинах своих плодов, в узлах кореньев.
Вся природа — живая и «мертвая» — подставила свои бока и спины лучам Великого Целителя и набирается сил для борьбы с зимой и непогодами.
Жар... жар... жар...
А в том жару, в недвижном, раскаленном зное — немолчный, страстный, любовный сказ бесчисленных цикад.
Утром, как только выкатится из-за зубчатых вершин огненный шар, а по морю, по зеленому приморью разбегутся золотые лучи, из недвижной, «сучащейся» зелени разливается немолчная, бесконечная песня цикад.
Самих цикад не видно. Их ревниво скрывают в своей гуще и великан дуб, и стройный кипарис, и широколиственная, разлапая смоква, и раскидавшаяся по крутому скату маслина, и буйно разросшаяся лоза рдеющего винограда, и бор... Скрыли и — слушают. Слушают, что говорят-поют друг другу маленькие крылатые цикады.
А они поют, поют, поют...
Не могут не петь. В их груди — все лето. Все чары горячего, южного лета. Весь смысл бесконечной жизни...
И потому их «песня» так властна. Их быстролетящее, захлебывающееся трикитиканье заглушило, заставило умолкнуть все другие звуки земли... И, чтобы вы ни делали, где бы ни находились, о чем бы ни думали, в ваших ушах, в голове звенит необузданная, торжествующая, наивно-задорная песнь любви пьяных от солнца, ошалевших от избытка страсти лупоглазых цикад. Их неотвязное, составленное из бесчисленных уколов: тики- тики... Три… Преследует, гонит, окружает, давит... Всецело порабощая все ваши чувства, парализуя мысли...
Летом их сила, их власть. Ибо, имя им легионы. И потому — хочешь, не хочешь — не слушать их не можешь. Хочешь, не хочешь — не думать о них не можешь.
Ниспадет жара. Прольется дождь. Цикад не станет, И о всезаглушающем пении их забудете — будто его никогда и не было. Будто его никогда и не слыхали... Ибо это — сезонное, легко сменяющееся; еще легче забывающееся...
Лето проходит под знаком трескотни цикад. Зима — под знаком бури... Проходит... проходит... проходит...
Проходят годы. Многое уже забылося. Многое стерлось в памяти, как будто никогда и не было. Многое, что волновало кровь, в чем мнились смысл и оправданье жизни, ныне случайно вызовет лишь слабую улыбку...
И лишь одно не проходит. Лишь одно не сезонное, одно не забывается: Тоска по родине...
С нею родились. С нею выросли — на родине без родины. Как байстрюки. С нею, вероятно, и умрем в изгнании...
Родина!.. Земля родимая!.. Тринадцатью годами, как тринадцатью могильными плитами, покрыта ты. И я уже не слышу твоего дыханья... Не чувствую уж, как и чем ныне бьется сердце твое...
13 лет. 13 каменных, могильных плит...
И лишь тоска под ними. С нею. С родиной. За родиной... Она, как червь, что
«rije bez prestanka
Stabla mog zivota
Korijenke tanke...»
И от этой тоски мне не уйти. Никуда. Кроме как — в могилу...
Разбрелись по всему свету. Забрались и туда, куда еще никто и никогда до нас не забирался... Земля — большая. И одиночек на ней много... Так, по одиночкам в одиночку и засели...
За 13-ю годами пройдет 14-ый. На 13 плит ляжет 14-ая; за ней 15-ая... червь подроет корни...
Казацкие корни... Казацкие корни!..
* * *
Два раза в месяц ко мне приходит гость; черный всадник, что с развевающимся по ветру знаменем вольного казачества, порывистый и легкий, ни на миг не останавливаясь, мчится по казачьей степи, озаренной восходящим солнцем.
В черном всаднике я вижу железную волю, его решимость: ни на миг не останавливаясь, сбрасывать позорные плиты забвенья, усталости и равнодушия самих казаков и отметать подлость, злобу и ложь всех явных и тайных врагов казачества, что не 13-ю, а 213-ю плитами хотели бы скрыть от нас единое, что еще у нас осталось: святую память о вольном казачестве. О предках наших...
Гляжу на коня, а думаю, что говорит ему сейчас его наездник. И не нахожу других слов, кроме слов из «песни» югославянского поэта:
«Oj, napred, napred, vrance,
Kroz buru i oluju!..
Pa makar u smrt crnu,
U fmurni nepovzat!..»
Так лучше, брате. Лучше со знаменем свободы Родного Края в руках с разбега разбить голову о препоны, подставляемые чужими и «своими», чем дожидаться… когда желудок перестанет варить эмигрантскую пищу...
Ой, козакы, козакы… Орлы стэповые!.. Иль взаправду вы переродились в... героев голубиного полета?! Почему вы не все, не все до одного с этим черным всадником?!. Когда то слепые Перебенди ходили от куриня до куриня и под жалостливые звуки кобзы пели-плакали о казачьей неволе. Розгонялы людям тугу...
Невмоготу им было переносить казачью недолю. Невмоготу перенести, что козакы — сыны славы — цари воли — крипаками стали...
И под песню свою, под рыдальный аккорд бандуры тихо склонялись седою чупрыною к прадедовской земле...
А из земли — опять песня росла... Песня-Думка не умирала. Ширилась, крепла и в наши дни, в дни смертной схватки с красным колоссом, готова была развернуться в величественный гимн свободного вольного казачества...
Но —
«нэ вмилы мы бороныты здобутую волю —
Роскутую из кайданив козацькую долю...»
И вот уж 13 лет...
«Перебендей» уже нет. Да и далеконько наши заграничные курени один от другого. Не дошкандыбалы б стари слипци с поводырями. И никогда уж не услыхать бы нам родного слова...
Так с бесплодною тоскою, что сушит сердце, парализует волю, и дожили бы свои бесславные дни изгнания... Год за годом... Плита за плитою... Если бы — не ротационный станок в Праге. Не черный всадник...
Два раза в месяц стучит копытом в казачьи одиночки степовой, родной скакун. Два раза в месяц тысячи истосковавшихся сердец забьются бодрым боем а тусклые, усталые глаза вдруг загорятся, заблестят и побегут по мелким строчкам книги казачьих откровений...
Нет, черный всадник! Степь, по которой мчит тебя твой быстроногий конь, не так-то уж пуста! И твой призывный клич — не есть глас вопиющего в пустыне.
С тобою казачий чернозем!.. И идеи, написанные на твоем знамени, падают на благодарное, кровью предков промоченное поле...
Скованное безмолвною тоскою сейчас, оно, под влиянием «соответствующих климатических условий» (взойдет же и нам солнце!) отзовется на твой клич стократными плодами... как настоящий казачий чернозем!..
Из тоски родится песня. А песня — искра, падающая на жаркое сердце.
«Прыйдуть, прыйдуть вэлыки дни!
Замовкнэ стогин бэз надии —
Заграють сурмы мидяни
И вдарють громы огнэвии...»
Пой же нам песни: лихие с посвистом и гиком бесшабашных голутвенных предков. Горькие — думки о наших невольных неудачах, о наших позорных сдачах...
Будем учиться. Чтоб уж скорей пришли вэлыки дни! Чтоб уж замовкнув стогин бэз надии... И прокатились по родному краю казачьи
громы огнэвии...
И не сумуй, что наша старшина не вся с тобою. Шо дэяки пэрэлякалысь. А дэяки од тэбэ видцуралысь — як Пэтро од Хрыста!..
На несчастье казачества, так бывало и прежде. Так вот и сейчас... Дай Бог, чтоб хоть в будущем так не было...
Подготовляй же кадр старшин вольного казачества. Чтоб было кому взять на свои плечи культуру родного чернозема.
журнал «ВК» № 136, стр. 17-18
Подписаться на:
Сообщения (Atom)