2-я часть (окончание)
Гейман А.А.

Судьбу осы испортили
(Кубанская старина)

Приехав как-то в Ставрополь и разослав настрелянную дичь по знакомым, я сидел в гостях у воинского начальника. Это был большой барин из прогоревших гвардейцев, красивый, холеный, полный мужчина лет 45-ти. Носил он всегда белоснежные кителя, широкие вверху и узкие внизу шаровары и ботинки со шпорами.
Помимо любезности самого полковника и его отменно доброй и ласковой супруги - привлекали меня в этот дом особенно две его дочки. Этаких два ангела, лет этак 17-18; особенно младшая — Верочка. Сильно кружилась моя голова буйная когда, бывало, взгляды наши встречались.
Чтобы проверить и себя и ее я вот что, бывало, проделывал. Узнаю, например, что барышни будут в какой-нибудь вечер на балу в клубе, что ли; приду раньше их, заберусь куда-нибудь за растения погуще и выжидаю. Вот появляется мамаша, а за ней и обе дочки. Старшая входит медленно и рассеянно смотрит вперед, а Верочка — войдет и быстро этак начнет искать кого-то глазами по всей зале. Ищет, ищет, сдвинув бровки, и вдруг нашла меня и вся просияла! И бровки разгладились, и улыбка по всему телу разлилась! Ну, как вы думаете? Не мог ли я думать, что вот эта то Верочка и есть судьба моя?
За ужином подали уток.
 — Ну, где вы, Игнат Максимович, уток этих такую прорву добываете? — Спрашивает меня полковник.
 — На озере, в нашей станице, — говорю. — У нас их там как грязи, как хвастает мой компаньон Еська.
 — Какой такой Еська?
Рассказал. Много смеялись.
 — Ну, я к вам соберусь как-нибудь на охоту. Ведь и я любил это дело когда-то.
 — Прекрасно, — говорю. — Теперь и время как раз. Убьете — нет ли, а настреляетесь всласть.
Чудесно провел я этот вечер и, счастливый, полный сладостных надежд, на утро укатил в станицу.
Прошло недели две; я уже забыл, что полковник собирался приехать ко мне на охоту, как вдруг, в воскресение, рано утром налетел ко мне и сам он, в щегольском фаэтоне, в своем белоснежном кителе, с патронташем и двустволкой.
Попили чаю и на озеро. Еська уже давно был на мониторе.
Утру румяному, под стать, и я и мой гость были в радостном настроении. Сели в лодку, едва сдвинулись с берега. Однако монитор наш, никак не ожидавший такой чрезмерной нагрузки, сразу сильно осел и потек по всем швам, а при всяком резком движении кого-нибудь из нас, «Олгаъ» давала опасный крен то на одну, то на другую сторону. Мой Еська не только не ожил, по обыкновению, на озере, но смотрел не то растерянно, не то виновато. И я, и гость тоже притихли. Очевидно — долго ездить по озеру, да еще стрелять на оба борта, при таких условиях, дело было рискованное.
 — Вези, Еська, на островок, — вспомнил я.
В гуще камыша на озере был островок. В дождливое лето он тоже был под водою, но в засуху — выдавался из воды, шагов на 30-50 в поперечнике. Когда-то на нем росло с десяток вербовых деревьев, но их давно уже срубили, и только одно еще уцелело, возвышаясь немного над камышами. От остальных деревьев на острове торчали только прелые пни.
Если ездить по озеру и стрелять, пуганые утки будут лететь и через островок и, стоя на нем, — стрелять их еще удобнее, чем с лодки.
Подъехали, с трудом выгрузили гостя, а сами нырнули в камыши.
Едва мы отъехали от острова шагов с сотню, как на нем раздался выстрел, затем и другой.
 — Стреля-а-а-ет… шепотом отозвался Еська.
Через минуту опять, но уже дуплетом, два выстрела.
 — Опя-а-а-ть! — Уже по-змеиному прошипел завистливый Еська.
И пошли выстрелы на острове, да все парные, дуплетом. Стал стрелять и я, не далеко, по кругу объезжая остров, чтобы утки летели на остров. Пальба на острове шла своим порядком, но наконец, и затихла.
 — Должно быть, все патроны расстрелял, — догадался Еська.
 — Верно, брат! — Кричу я, — гони к острову.
Я был очень доволен, что там гостю Бог послал добыть, это уже счастье его, а настрелялся вволю. Значит, дичь была.
Подъезжаем, на острове никого. Что за оказия? Кто мог снять гостя с острова, когда на озере перевозочных средств и есть только один наш монитор.
Вдруг в камышах, вблизи островка, из воды с шумом вынырнуло что-то громадное, белое, все в тине и водорослях...
И в тот же миг меня оглушил Еськин смех. Я никогда не слыхал, чтобы Еська смеялся, да и сам он едва ли слыхал свой смех. Да и не смех это был, а так, как если бы мешок орехов просыпался бы с высоты на деревянный пол.
За Еськой не удержался и я и тоже рассмеялся. Фигура опять плюхнула в воду, как бегемот, а над кругами воды мы увидели целую тучу ос. Видя, что враг скрылся, осы стали разлетаться, но белая, разукрашенная зеленой тиной фигура опять вынырнула, и осы снова завились над нею. Еська неудержимо трещал смехом, судорожно изгибаясь в пояснице.
 — Чего смеешься, дубина! — Гаркнул вдруг громовой бас, и фигура снова булькнула в воду.
Сообразив, что дубин то, собственно, две, я перестал смеяться. Оборвал сразу, так же, как и начал, свой истерический смех и Еська...
Мгновение и он спрыгнул на берег, схватил сноп нарезанного еще с осени и забытого здесь сухого камыша, поджег его и с таким факелом смело бросился разгонять ос.
С трудом втащили мы нашего горе-охотника в лодку, так она все время норовила перевернуться вверх дном, а тут еще осы, напали и на нас. Но поехали.
А случилось вот что. Как человек сухопутный, наш охотник, высадившись на остров, почувствовал себя опять прекрасно. С наслаждением расправил отекшие в лодке ноги и уселся на один из старых пней, но в тот же момент и вскочил. В пне оказалось огромное гнездо ос. В этих местах осы часто строят свои гнезда величиною с казачью папаху. Больно ужаленный полковник, с досады, и выстрели в гнездо! Вот тут то осы и взяли его в оборот. Второй выстрел разогнал было ос, но, отлетев недалеко, осы опять перешли в атаку. Потревоженные звуками выстрелов и пороховым дымом, повылетали осы и из других гнезд, так как, конечно, и в других пнях были гнезда, и все это, соединившись, образовало целую тучу; она и напала на врага. Выстрелит он из двух стволов, — осы разлетятся, а пока он зарядит ружье — они, еще более озлившись, опять набросятся на врага. Все патроны расстрелял, бедняга, и тогда осы загнали его в воду. Долго нырял наш гость, пока не отбили мы его.
Однако этим еще не кончились наши беды в этот злосчастный день. Ведь, праздник! Народу по улицам и на берегу — вся станица! Как его провезешь в таком виде? Казаки еще, конечно, туда-сюда, а вот девки да бабы! Им, ведь, только подай! И пришлось сидеть в камышах до сумерек, да откачивать воду из монитора.
Поздно ночью, кое-как обсушившись и перевязав мокрыми полотенцами сильно искусанные шею, плечи и руки, уехал мой неудачный гость домой.
Прошла неделя. Полный надежд и решимости, помчался я в Ставрополь. По обыкновению, остановился у знакомого, послал с мальчиком отборных уток барыне воинского начальника и с нетерпением стал ожидать обычного приглашения на ужин.
Сегодня же скажу все Верочке, — решил я. — Что тянуть, пора!
Мальчик вернулся, неся и уток моих обратно.
 — Что такое?
 — Барыня сказали — не надо.
 — Ну, и больше ничего?
 — Больше ничего не сказали.
 — Не может быть!
Вечером, едва дождавшись его, иду в парк. Там, наверное, будет гулять Верочка. Увижу, и все выяснится.
Игнат Максимович помолчал с минуту, как будто вспоминая что-то важное в жизни.
 — И действительно... увидел... Подошел...
 — Здравствуйте!
Холодный поклон.
Еще две, три фразы. Молчание.
Ну и ушел... ушел навсегда. Да вот и до сего времени — один... С ноткой грусти заключил он.
 — И как подумаешь... Чего на свете не случается и от чего только не зависит судьба человека. Вот и теперь. Кто же, как не осы судьбу мне испортили?..


(журнал «Вольное казачество» № 24 стр. 1-3)

1-я часть
Александр Пивень
(Мартын Забигайло)

Васыль та Наталка
(Нова козацька дума на старый кобзарськый спив)

Ой, то ж нэ орэл сызокрылый
В ясним нэби литае,
По-над широкым стэпом кругляе,
У трави звиря-птаха пидглядае, —
То козаченько жвавый, молодэнькый,
Мов той сокил быстрэнькый,
Свий батькивськый двир покыдае,
Из станыци у чистэ полэ выизжае;
На-бакир шапочку заломывши,
Головоньку на правый бик схылывши,
У военный похид выступае,
До вийська славного козацького,
Ридного Кубанського
Идэ — поспишае.
Пид ным добрый коныченько,
Його вирный Дружко гнидэнькый,
Грае-выграе та басуе,
Бо далэку дориженьку чуе.
Ой, то ж нэ горлыця-голубонька
У зэлэному вышнэвому садочку
Жалибно стогнэ-туркоче,
Наче б то плаче,
Що свого дружка-голубка нэ баче, —
То козакова люба-мылэнька,
Його вирна дружинонька,
Молодая молодыця,
Чорнява-билолыця,
Свого чоловика за ворота выпроважае,
Гирко плаче-рыдае.
Рученькы били угору здиймаючи,
Косы чорни з жалю роспускаючи,
За коныком бижить-поспишае,
Рученькамы за сидэлэчко хватае,
Жалибно-голосно промовляе:
 — «Соколыку, мий мылый,
Васылэчку, мий любый-коханый!
Та куды ж ты знову выизжаеш?
На кого мэнэ, молоду, покыдаеш,
З малымы диточкамы зоставляеш?
Ой, вэрнысь, вэрнысь, Васылэчку,
Бо в тоби вся моя сылэчка,
Вся ж моя надиечка!
Годи вже тоби воюваты,
Годи чужую крв пролываты,
А свою вирну дружиноньку
Дома зоставляты!
Ой, що ж то за вийна такая,
Що нэма йи ни кинця ни краю?
То вона ж Богом и людьмы проклята,
Колы вы убываетэ брат-брата!
(журнал «Вольное казачество» № 50 стр. 5)

1-я часть
Гейман А.А.

Судьбу осы испортили
(Кубанская старина)

— Почему вы до сих пор не женились, Игнат Максимович? — спросили как-то дамы нашего старого есаула, за чайным столом, в дружеской компании.
 — Да как вам сказать... так уж вышло... смешно сказать, а судьбу мою осы испортили.
 — Как?.. Осы?.. Пожалуйста, расскажите, — приставали все.
 — Собственно, и рассказывать нечего, дело обычное... но быть по-вашему, — слушайте, когда хотите.
Игнат Максимович, веселый, красивый мужчина, лет 42-х, когда бывал в духе — хорошо рассказывал. Все затихли и приготовились слушать.
Был я еще молодым, лет 25-ти, и, правда, подумывал о женитьбе. Состоял я на льготе, с приказом жить в станице Ново-Марьинской, на самой границе Кубани и Ставрополья. И теперь эта подгородная станица маленькая и глухая, а тогда — это была скука смертная. Поп да учитель, вот и все общество. Единственное утешение, это озеро, на берегу которого Н.-Марьевка и поселилась. Дичи и рыбы на нем и в его водах было множество, и для охотника развлечение от мертвящей скуки было отличное.
В 18-ти всего верстах напрямки, степью, был г. Ставрополь, веселый и беспечальный в те времена город: общество огромное и радушное. Бывало, настреляешь на озере уток, на тройку и через час-два в Ставрополе. Разошлешь дичь по знакомым, ну, тут тебя кто на обед, кто на ужин. Везде барышни, цветник этакий роскошный, глаза разбегаются.
Дичи, как я сказал, на озере было множество, и охота была легкая, интересная и добычливая. Неизменным спутником моим на этих охотах был всегда некий казак третьей очереди — Еська. Лет тридцати, сухой и длинный, с маленькой сплюснутой головой на длинной шее, с длинным носом и безбородый. Вся станица звала его Еськой, только жена — Остапом Никифоровичем.
Еська всегда спокоен, медлителен в движениях и молчалив. Он никогда не работал, все хозяйство его и дома, и в поле справляла его жена с двумя сыновьями, лет 14 и 16-ти. Василиса, жена его, «водила» мужа чисто, относилась к нему почтительно и была, по-видимому, им вполне довольна. Водки Еська не пил и не курил. Если, случалось, поднесешь ему стаканчик, то сначала он долго отказывается и благодарит, и уж наконец, вероятно боясь вас обидеть, берет стаканчик двумя пальцами в правую руку, сдвигает ноги, вытягивается, и произносит неизменно всегда одну и ту же фразу: Желаю здравия и прочего успеха в делах рук наших, — опрокинет рюмку в рот. Но уж больше пить не станет.
Еська в первоочередных частях не служил, а попал на войсковые рыбные промыслы в лиманах Кубани, но по болезни через полгода был отпущен домой. Все же, пребывание его на этой службе принесло Еське пользу: с грехом пополам он выучился грамоте и мог состряпать дощатую лодку.
Такую лодку он, как только прибыл домой и оправился, и соорудил. Назвал он ее «монитор», по-нынешнему — военный крейсер, который он однажды видел на Черном море.  «Монитор» наш, однако, вмещал всего двух человек. Окрасить лодку оказалось нечем, но на носу лодки красовалась выведенная дегтем надпись: «Олгаъ».
 — Что же ты, Еська, мягкий знак пропустил, а вот твердый так зря на конце прилепил?
Еська сначала помолчит, а потом ответит спокойно, но уверенно:
 — Ерь буква никудышная, потому — всякий знает, что Ольга, так и есть Ольга, а не Олга, а вот Еръ это буква правильная: он слово отрубит. Кончил слово, ну и Еръ поставить сей же час надобно.
После такого погружения в недра российской грамматики и необычно длинной речи, Еська надолго погружался в молчание.
Но, несомненно, и в Еське горела одна страсть, могучая и ненасытная, жадная и неукротимая. Определенно можно утверждать, что за всю свою жизнь не загубил Еська ни одной птичьей души, если не считать воробьиных птенцов, которых на Кубани «выдирать» из гнезд, как известно, дело похвальное.
Еська никогда не стрелял из охотничьего ружья, но стоили сказать: — на охоту! — и Еська преображался.
Широко шагая длинными и тонкими ногами, раздувая, как паруса, полы бешмета, Еська мчался на свой «монитор», вытаскивая его на берег, проворно откачивал воду и заботливо заколачивал вечно текущие борта его.
На охоте Еська неузнаваем. Обычно скромный, почтительный и молчаливый, он на охоте — развязан и болтлив. Всякую утку в камышах Еська увидит раньше меня. Тогда, сделав шаг от кормы, стоя на которой, он шестом гнал лодку и, достав меня и тыкая в плечо рукою, кричит:
 — Ось! Ось! О-се-се-се, — дерзость в обычное время для Еськи недопустимая.
Случится удачным дуплетом срезать пару уток.
 — Ага! Видали! — кричит Еська. — Мы не таковские! Что думаете! Мы вас тут всех заберем! — и быстро гонит лодку к упавшим уткам.
 — А здоровый! — кричит он, вытаскивая из воды утку, хотя бы это был крошечный чирок... утка, как известно, не больше голубя.
Всегда правдивый, Еська часто отклонялся от истины далеко, если спросите его, например: — А много у вас на озере уток? Еська зажмурит оба глаза, отведет лицо, с приподнятым немного вверх носом, вправо, произнося:  — К-ы-ы-к... — и затем, быстро поставив лицо прямо, откроет глаза, — грязи! — восклицает на этом слове.
 — А хорошо стреляет твой сотник? — спросите его обо мне. — Би-и-ис промашки! И опять тот же жест.
Ранней весной, или поздней осенью, над нашим озером появляются дикие гуси. Случается это всегда в самые ненастные ночи, когда дует ледяной ветер, а с неба падает не то снег, не то дождь. Не постучав ранее в окно и минуя вестового, врывается тогда ко мне Еська.
 — Вашброди, гуси! Вставайте, а я на монитор!
 — Что-то нездоровится мне, потому вот и лежу. Пусть уж эти пролетят.
 — Ох, и гусей!.. Кы-ы-к..
 — Грязи! — кончаю я за него.
 — Так точно!
Продолжительное молчание.
 — А жирные... не выдерживает Еська.
 — Да ты их что же, за хвост уже держал?
Еська озадачен и молчит долго. Молчу и я.
Вижу, что уже достаточно извел Еську и кричу:
 — Андрей, на охоту!
Еську как волной смывает, и только уже на улице слышу его крик:
 — Так я на монитор!
Вот каков был мой Еська.
(окончание следует)

(журнал «Вольное казачество» № 24 стр. 1-3)

Магнолия цветет в Мысхако. Улица Бирюзовая

Мысхако. Апрель

Мысхако. Апрель

Мысхако. Апрель

Мысхако. Апрель

Александр Пивень
(Мартын Забигайло)

ХРЫСТОС ВОСКРЭС!

Як тыхо на двори у нич Вэлыкодню;
Як зиронькы сяють во славу Господню;
И нэбо й зэмлю у цю нич затыхае, —
Вэлыкого празныка всэ дожидае;
И вирять вси людэ в тэ чудо з чудэс;
          «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
Нэ сплять цилу нич православни хрыстьянэ;
На дзвин ще з пивночи идуть вси мырянэ;
Ограда кругом уже повна паскамы,
И радисно всим , и горыть всэ свичкамы,
А в церкви возносять хвалу до нэбэс:
          «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
Колы ж загудэ, мов бы грим той, дзвиныця;
Затьохкае в сэрци, просвитяться лыця;
И выйдуть попы в златых рызах з хрэстамы,
Освятять водою ту страву з паскамы:
А дзвоны мов кажуть из самых нэбэс:
          «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
Идуть вси мырянэ из Божого Дому, —
Усяк поспишае з паскамы додому:
Там ждэ их симэйство и диты малэньки,
Що дуже червоным яечкам радэньки;
И скаже дытына, мов янгол з нэбэс:
          «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
Радиють на Паску хрыстьянськи народы;
Давно вже мынулысь военни нэвзгоды,
Гудуть та трэзвонять церковнии дзвоны,
На викнах паскы та яечка червони;
И радисно всюды мыр каже увэсь:
          «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
Одны тилькы мы скризь по свиту блукаем
И радости в сэрци на празнык нэ маем;
Втэрялы мы в Бога и мылость, и ласку;
Нэмае за що нам зустрить Святу Паску;
Лыш сэрце тыхэсэнько шепче нам днэсь:
          «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
Давайтэ ж крипку мы надию дэржаты,
Що скоро воскрэснэ й Кубань — наша Маты;
И вэрнэ Господь свою мылость и ласку:
Справлять будэм дома уси Святу Паску;
Тоди вознэсэм мы хвалу до нэбэс:
          «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»

(журнал «Вольное казачество» № 35 стр. 6)

с 1 апреля всех!