О выборах в Белой армии юга России со слов начальника штаба Деникина.
Махров П.С.
В Белой армии генерала Деникина
стр.206-211

В 2 часа дня 21 марта поезд прибыл в Севастополь Вечером, кажется в 7 часов, было назначено собрание Военного совета во дворце Командующего флотом.
К назначенному времени я подходил к подъезду дворца. Наступали сумерки. У дворца я увидел довольно многочисленный военный отряд из Дроздовского полка. Я спросил первого встречного штаб-офицера, что значит присутствие такой вооруженной силы, так как, будучи начальником штаба, я отлично знал, что в Севастополе было совершенно спокойно, и что никаких распоряжений о чрезвычайной охране Военного совета не делалось. Он мне ответил:  — Для охраны такого высокого собрания.
Члены Военного совета собрались в первом этаже в большом зале дворца, окна которого смотрели на бухту. Во всю длину зала стоял большой стол, накрытый зеленым сукном. Генерал Драгомиров занял место председателя, спиной к окнам и лицом к входным дверям. Правее него сел я, рядом со мной расположился Кутепов с членами Совета Добровольческого корпуса. По левую руку от генерала Драгомирова, оставив несколько стульев свободными, поместился генерал Слащов с членами Военного совета своего корпуса. Напротив генерала Драгомирова, с другой стороны стола, сгруппировались члены Совета от флота с Командующим во главе.
Генерал Сидорин с другими казачьими генералами собрались в стороне от стола, хотя за столом было много места. Рядом с ним у стены разместились кубанцы с генералом Улагаем во главе. Пока занимали места в зале, в коридоре раздавался шум голосов охраны, и лязг оружия Кто-то из членов Военного совета встал из-за стола, подошел к двери и сказал:
— Эй, вы, потише там! — и запер плотно дверь.
Наступила тишина. Генерал А. М. Драгомиров прервал молчание словами:
— Господа, объявляю собрание Военного совета открытым
Затем, не прибегая к обычной проверке полномочий членов, громко, внятным голосом, отчеканивая каждое слово, сказал приблизительно следующее: Главнокомандующий генерал-лейтенант Деникин категорически решил покинуть свой пост. На основании его приказа мы должны избрать нового Главнокомандующего.
Генерал Драгомиров замолчал, как бы ожидая что-либо услышать в ответ на эти слова. Снова наступила полная тишина. Я обернулся направо и посмотрел на Кутепова. Он сделал движение, словно хотел встать, но потом занял прежнее положение и продолжал сидеть, опустив голову. Сидорин нагнулся и что-то тихо сказал рядом сидевшему с ним генералу Келчевскому. Тот, глядя на Кутепова, улыбнулся. Генерал Драгомиров оглядел всех, ожидая ответа, и произнес:
— Господа, прошу высказываться.
Минута всеобщего молчания. Вдруг встал генерал Слащов, одетый в черную черкеску с белыми расшитыми галунами и шлыком и, повернувшись спиной к генералу Драгомирову, размахивая широкими рукавами черкески, стал развязно говорить:
— У нас нет выборного начала. Мы не большевики, это не Совет солдатских депутатов. Пусть генерал Деникин сам назначит, кого он хочет, но нам выбирать непригоже.
— Верно, верно! — стали поддерживать Слащова члены совета его корпуса. Другие были безразличны. Только среди кубанцев кое-кто перешептывался. Генерал Драгомиров тоном начальника довольно резко заметил, что Военный совет имеет в виду не выбирать, а должен назвать имя того, кто достоин занять пост Главнокомандующего.
Лицо Слащова исказилось нервной, неприятной гримасой, и он продолжал:
 — Назвать имя — значит выбирать. Мы этого не можем сделать. Сегодня будем выбирать мы, а завтра станут смещать нас и выбирать на наше место.
Генерал Драгомиров вновь, как бы отдавая приказ, отчеканивая каждое слово, довольно грубо остановил Слащова,
просил прекратить рассуждения о «выборах» и исполнить волю Главнокомандующего, то есть назвать имя заместителя.  Слащов повернулся в сторону Драгомирова. Лицо его обезобразилось презрительной улыбкой безусого рта. Он широким взмахом руки закинул далеко за плечо конец башлыка и, повернувшись спиной к председателю Совета, сел на стул. В зале все стихло, но в коридоре были слышны шепот и шум голосов «охраны».
Со стороны правее Кутепова встал молодой небольшого роста генерал, с румяным лицом, одетый строго по форме и с иголочки. Это был начальник Дроздовской дивизии Витковский. Он звонким, приятным голосом заявил.
— Нам не нужно нового Главнокомандующего. Мы хотим, чтобы генерал Деникин продолжал оставаться. Мы хотим, чтобы генерал Деникин продолжал оставаться на своем посту.
— Просить генерала Деникина! Да здравствует генерал Деникин! Ура, генералу Деникину! Ура! — раздался всеобщий крик и шум.
— Ура, генералу Деникину! — повторяли многочисленные голоса. Лица большинства оживились. Генерал Улагай что-то горячо говорил своему соседу, кажется, Топоркову. Другая небольшая группа кубанцев как бы протестовала. Донцы и моряки были безразличны. Группа Слащова, казалось, сочувствовала добровольцам-дроздовцам. В коридоре раздавался шум голосов «охраны». Кутепов продолжал сидеть мрачно, не меняя позы, не проронив ни одного слова, не сделав ни одного движения. Генерал Драгомиров явно выходил из себя. Лицо его налилось кровью, и он тоном начальника резко стал призывать к порядку.
Когда наступило успокоение, он опять, отчеканивая каждое слово, точно слова команды, повторил: «Генерал Деникин мне сказал, что его решение категорическое и бесповоротное. Я прошу, господа, приступить к делу исполнения приказа Главнокомандующего и назвать имя заместителя генерала Деникина»
В это время в группе Добровольческого корпуса кто-то опять громко крикнул:
— Да здравствует генерал Деникин! Просить генерала Деникина по аппарату изменить свое решение!
— Просить! Просить! — раздавались голоса в разных концах зала. Только моряки казались безучастными, да среди кубанцев было какое-то замешательство.
Лицо генерала Драгомирова побагровело от непривычного для него неповиновения. Он еще раз повторил, что решение, принятое генералом Деникиным, непоколебимо. Однако настойчивые возгласы с требованием просить Главнокомандующего по аппарату изменить свое решение и продолжать оставаться на своем посту вынудили Драгомирова поручить делопроизводителю совета Генерального штаба полковнику Аметистову доложить Главнокомандующему по аппарату через полковника Колтышева пожелание Военного совета.
Полковник Аметистов ушел на телеграф. В зале Совета наступило успокоение. Члены его вполголоса переговаривались.
Через минут двадцать возвратился с телеграфа Аметистов с лентой.
Полковник Колтышев, штаб-офицер для поручений при Главнокомандующем, передавал, что генерал Деникин остается при своем решении. Прочтя ленту телеграфного разговора, Драгомиров торжествующим тоном сообщил Военному совету о неизменности решения Главнокомандующего.
В зале наступила тишина. Томительное молчание длилось несколько минут. Молчал и Драгомиров, вопросительно оглядывая членов Военного совета.
Вдруг встал сидевший как раз напротив меня начальник штаба флота капитан 1-го ранга Рябинин и спокойно произнес:
— Мы должны назвать имя того, кто мог бы заменить генерала Деникина. Я не сомневаюсь, что это имя теперь у вас на уме. Это генерал Врангель!
Моряки оживились. Раздалось несколько голосов:
— Да, генерал Врангель.
Рябинин сел. Наступило опять молчание. Генерал Драгомиров, казалось, преобразился, точно он только и ждал, чтобы услышать имя Врангеля, и поспешно громко произнес:
— Итак, господа, генерал Врангель?
Общее молчание. Вдруг капитан 1-ro ранга Рябинин поддержал Драгомирова, громко крикнув:
— Да здравствует генерал Врангель!
Только несколько нерешительных голосов в зале повторили имя Врангеля, и наступило гробовое молчание. Ощутилась какая-то неловкость. Ясно было, что кандидатура Врангеля не вызывает одобрения. Тем не менее, Драгомиров поторопился закрыть заседание без баллотировки имени Врангеля и поручил полковнику Аметистову доложить по телеграфу через полковника Колтышева генералу Деникину о результате решения Военного совета.
Члены Военного совета начали расходиться. Генерал Драгомиров предложил мне остаться для ознакомления с протоколом заседания. Я ответил ему, что для этой цели есть полковник Аметистов, и, чувствуя себя нездоровым, ушел к себе в гостиницу, где сразу лег. Был ли составлен протокол заседания Военного совета 21 марта, мне неизвестно, но, во всяком случае, он мне на подпись предъявлен не был.
Дроздовцы еще раз пытались по аппарату через полковника Колтышева просить Главнокомандующего не покидать свой пост. Они умоляли генерала Деникина об этом, покрыв телеграфную ленту многочисленными подписями, но на подпись Кутепову ленту не предложили.

«Кубанский исторический и литературный сборник»
1962г.
№14
стр.27-30

П. Кучеря
Охота пуще неволи
(правописание автора)

 — В некотором царстве, в некотором государстве были мы с нашим пластунским батальоном на войне против турок, начал свой рассказ древний черноморец, бывший в то время сотенным командиром.
 — Был я тогда, надо вам сказать, совсем юнцом — лет этак под пятьдесят — старым есаулом, терпеливо ожидавшим у моря погоду, т.е. вакансию на производство  в чин войскового старшины.
Сотня была у меня — не пожелать лучшего. За исключением трех человек Терских казаков, все остальные были Черноморцы. Какими судьбами эти Терцы попали в наш батальон, не сумею вам сказать. Были они во всех отношениях хорошими казаками. Отношение к ним Черноморцев было такое дружеское, что они чувствовали себя в своей семье. Один из них, младший урядник Солнышкин, был общим любимцем. Легкий, с грациозной поступью, жилистый, одевавшийся «под черкеса», мастер танцевать лезгинку, храбрец, отчаянный разведчик и неугомонный охотник, он имел только тот недостаток, что в бою был слишком горячим, не обладал той выдержкой и хладнокровием, которыми обычно отличались Черноморцы.
Был у меня в сотне взводный урядник Марченко — тоже «ухо» парень. О таких обыкновенно говорят: «хоть одирвы, та брось». Очень хладнокровный, выдержанный, до безумия смелый  находчивый в бою и в разведках и тоже охотник. Вот охота и сдружила его с Солнышкиным. Были они такими друзьями, что, как говориться, «и водою их не разольешь». «Охота» по туркам их не удовлетворяла...
Оба были Георгиевскими кавалерами. Очень часто, то один, то другой из них ходили добровольно в отчаянные разведки в тыл противника, попадали там иногда в жестокие потасовки, но всегда умело пробивались назад и приносили ценные сведения о противнике. В такие разведки они не любили ходить, ни с отделением, ни с взводом: брали с собою только двух-трех человек.
 — Хиба то разведка, як идэ цила свадьба?! — говорил Марченко.
Однажды, воспользовавшись особо ценными сведениями, которые Марченко, пропадая на разведке целых три дня, принес с собой, командир батальона, по собственному почину, предпринял всем батальоном внезапное нападение на турок с тыла и, после жестокого штыкового боя, принудил разбитый турецкий батальон к сдаче, а другой батальон, действуя ему во фланг, обратил в беспорядочное бегство, что, в свою очередь, повлекло за собою поспешное отступление резерва. Захвачены были две действовавшие батареи, провиант и даже кухни. Разгром турок на этом участке был полный. Внезапность нападения и его стремительность, да еще с тыла, подорвали силу сопротивления противника...
Мне с Марченком и его взводом удалось взять батарею. Лихой был этот пластунский налет!.. За это мы с ним получили Георгиевские кресты... К нашему счастью, убитых у нас было всего несколько человек, но раненых — масса, но тоже, к счастью, по большей части легко раненых, оставшихся даже в строю.
Но зато скрытно, а часто и ползком, подходя к противнику на удар, через густые колючие заросли, люди наши так оборвались, что вместо одежды на них висели только лохмотья...
 — Цэ ничого!.. — говорили пластуны, — штаны пидлатаемо!.. Зато туркив потовклы, як чэрвывых мух!..
Дело было под осень. Отбитую нами у турок позицию сразу же заняли солдаты и развили дальнейшее наступление. Нас же оттянули в корпусный резерв, чтобы мы «подлатались» и «зализалы раны». Полный отдых...
Из местности, где помещался резерв, население ушло на десяток верст глубже в тыл, но по временам приезжало забирать с огородов овощи. Поэтому начальство строго приказало совершенно ничего не трогать на полях и огородах. Да в этом и нужды не было: от приезжавших за овощами, можно было за гроши купить уйму прекрасных дынь и арбузов.
Однажды моя раненная рука целую ночь не дала мне заснуть и я, едва дождавшись начала рассвета, вышел из палатки прогуляться по биваку. Чтобы хоть немного отвлечься от расходившейся боли, я обошел посты, где они были, и зашел на кухню. Здесь наши «кормильцы» уже проснулись и, перебрасываясь шутками, умывались. Это значило, что начиналась повседневная жизнь: кашевары, ведь, первыми должны быть на ногах...
Кашевар у меня был человек, можно сказать, не мысля ничего дурного, с «темным прошлым» по женской части...
До войны он полтора года был денщиком у моего субалтерн-офицера поручика графа Шувалова, блестящего гусара, сосланного за дуэль на Кавказ, где начальство не нашло ничего лучшего, как назначить его в наш батальон - для «исправления», точно наша часть была какой-то ссыльной или исправительной.
Жил он на широкую ногу, по-барски. Пехотного строя совершенно не знал и не интересовался им.
Его барынька была очень хрупкое создание — тепличное растение...
Привезла она кухарку — огонь девку...
Как бы то ни было — денщик хоть и женатый, но большой ходок по женской части, вскоре сдружился с нею...
Через некоторое время барыня отправила свою кухарку в Петербург, а денщик, в совершенстве овладевший поварским искусством, с полгода был поваром и кормил сиятельную чету, пока Шувалов, перед самым началом войны не был переведен в Тифлис, в штаб военного округа.
По уходе сотенного кашевара на льготу, я назначил этого искусного повара сотенным кашеваром.
Поговорив с «кормильцами», я хотел было вернуться в свою палатку, как вдруг заметил приближающихся к кухне Марченко и Солнышкина. Держа винтовку в правой руке, они несли что-то за плечами, в мешках. Шли они со стороны огородов, бывших в трех-четырех верстах от нашего бивака.
«Неужто?.. Красть ходили?..» — пронеслась у меня в голове мучительная мысль.
Они тоже заметили меня, но не сделали ни малейшей попытки увильнуть... Шли прямо к кухне, о чем-то весело разговаривая.
 — Что это вы, сукины дети, кражей занимаетесь?.. Вы — урядники и Георгиевские кавалеры — в кражу пустились. — Налетел я на них.
 — Никак нет, Ваше Высокоблагородие!.. На охоти булы... — спокойно и уверенно ответил Марченко, опустив на землю мешок и вытянувшись в струнку.
 — Какая ж это охота, ночью по чужим огородам... Что это у вас в мешках?..
 — Зайцы, Ваше Высокоблагородие!..
 — Что-о?.. — взорвало меня. — Значит вы, мерзавцы, зная, что в тылу резерва нельзя стрелять — стреляли по зайцам!..
 — Никак нет!.. Жывых забралы!.. Як же стрилять?.. Хиба мы мали диты — нэ знаемо, що за цэ можно попасты пид суд?..
И, перебросив за плечо винтовку, он проворно развязал мешок, запустил в него руку и, к безграничному моему удивлению, вытащил оттуда зайца.
 — Оцэ одын... — сказал он.
 — Оцэ, ось, другый... Третий... и чэтвэртый!.. — закончил он, укладывая их аккуратно рядышком.
 — Та у Солнышкина тоже чотыри штукы!.. — пояснил он дальше и затем сказал своему сообщнику:
 — Вытягай йх!.. Щоб йих Высокоблагородие бачылы, що цэ охота, а ны кража.
Солнышкин «пристроил» своих зайцев к Марченковым. Устроив эту выставку, оба неугомонных охотника взяли винтовки «к ноге», вытянулись и спокойно смотрели на меня в ожидании «разноса».
Посмотрел я на них и, вместо «разноса», невольно рассмеялся. Этакая ведь страсть к охоте!.. Ну как же наказывать этих моих молодцов за их страсть?..
 — Ну, а как же быть, господа урядники, с вашей самовольной отлучкой? — спросил я.
 — А мы попросылы их Благородие, хорунжого, пустыть нас и воны разришылы, тилько напомнылы, що стрильбы нэ смие буть, — по прежнему спокойно ответил Марченко.
Все было в порядке. Нарушения службы не было.
 — Ну, тогда расскажите, как же это зайцы попали к вам в мешки без стрельбы!
Оказалось, когда делалась разведка окрестности нашего бивака, наши охотники подметили, что только в одном огороде была капуста. Головки уже были срезаны и сложены в шалаше, который находился в небольшом загоне для овец, огороженном плетнем.
Дверцы загона недостаточно были закрыты и зайцы воспользовались этим, забирались внутрь и лакомились капустою. По заячьим следам охотникам удалось установить, что посещение шалаша этими любителями капусты было постоянным, чем этой ночью они и решили воспользоваться — терпеливо выждав пока в загоне соберется большая компания ночных посетителей, они подкрались, прикрыли дверцу загона, в темноте не без труда переловили зайцев, стукнули их головами о столб шалаша и вложили в мешки, предусмотрительно взятые с собою.
 — Ну, что ж, кашевар! Готовь сегодня на обед зайцев! — сказал я «повару». Но тот с профессиональной авторитетностью доложил мне, что зайцев нужно «выдержать» и приготовить можно будет только на другой день.
 — А вы, шельмецы эдакие, идите, отоспитесь, — сказал я охотникам, — всю ночь, наверное, глаз не сомкнули...
 — Да это ничего, Ваше Высокоблагородие, — ответил Солнышкин, — К этому не привыкать... Вот что курить нельзя было... Это мука большая — как в разведке!..
 — А ты шо ж, соколэ, хотив бы на охоти лежать на мнягкий пэрыни, покурювать, а зайцы щоб сами тоби прыгалы в мишок? — пошутил Марченко. — На охоти нэма такой лахвы, то вже ты звиняй!..
На другой день мой субалтерн, хорунжий доложил мне, со слов кашевара, что зайцы удались на славу и что сотня хотела бы видеть на обеде командира батальона со штабом. Командир же, мол, и сам заядлый охотник.
Пошел это я к командиру и докладываю:
 — Господин полковник, разрешите пригласить вас со штабом сегодня на обед в сотню.
 — Это по какому случаю? — спросил он в недоумении, сняв пенсне и внимательно всматриваясь в меня. — Не справляет ли ваша сотня крестины?
 — Никак нет... Это желание сотни...
Во время обеда, как только увидел, что его угощают зайцем, он вдруг перестал есть и строго спросил меня:
 — Это что-о такое?.. Зайцы?.. Откуда?..
Я доложил ему. Увидев, что никакого нарушения службы нет, он сразу же переменил гнев на милость.
 — Вот же сорванцы какие!.. Давайте-ка их сюда.
Марченко и Солнышкин предстали пред, хотя и близорукие, но светлые очи командира.
Усадив их рядом с собою, он как и сам охотник, поинтересовался всеми подробностями ихней охоты. Рассказали они, дополняя друг друга, просто и скромно, что тут же ничего особенного нет: пришли, залегли вблизи загона, выждали, пока зайцы соберутся на угощение капустою и — накрыли их.
 — Ах, какие вы сорванцы!.. — смеялся командир. — Мало вам «охоты» на турок, нет... давай еще и зайцев!
 — Так шо ж делать, Ваше Высокоблагородие, ны даром же стари люды кажуть, шо охота пущэ нэволи! — философски закончил Марченко.

Из рассказов П. Кучери вытягаем слова:
 Одкрытый, «дымарь» (слэнг); разжуваты, называлы, «сыпать ситкы»; обчественну, роздувать, обчэство, самостоятэльно, добавыть, крутытьця,  кинчаетьця, высять,   пустыть,
«чорным словом» лаяться;
«охота пущэ нэволи»;
«хоть одирвы, та брось»;
«з чмилями в голови»;
«цэ стара письня»;
«очи втырать»;
«була в собакы хата»,
«цила свадьба идэ»;
«лежать на мнягкий пэрыни, покурювать».

Из рассказов П. Кучери вытягаем слова:
 Одкрытый, «дымарь» (слэнг); разжуваты, называлы, «сыпать ситкы»; обчественну, роздувать, обчэство, самостоятэльно, добавыть, крутытьця,  кинчаетьця, высять,   пустыть,
«чорным словом» лаяться;
«охота пущэ нэволи»;
«хоть одирвы, та брось»;
«з чмилями в голови»;
«цэ стара письня»;
«очи втырать»;
«була в собакы хата»,
«цила свадьба идэ»;
«лежать на мнягкий пэрыни, покурювать».

ссылка на «Кубанский исторический и литературный сборник», там есть балачковые тексты
http://elan-kazak.org/istoricheskij-arxiv/literaturnoe-tvorchestvo/naumenko-v-kubanskij-istoricheskij-i-literaturnyj-sbornik-oranzhburg-ssha

Дореволюционный русский язык в книге Кирилова Петра «Черноморская свадьба»:
разсвет, с собою, красною лентою, шишкою, коровай, дорогою, сперва. Очень интересная тема, сравнить дореволюционное правописание русского языка на близость к балачке.

«Кубанский исторический и литературный сборник»
1961г.
№11
стр.28-30

П. Кучеря
Народный трибун
(правописание автора)

Черноморские казаки — люди положительные, хозяйственные, гостеприимные. Не любят они «форсить», не терпят хвастовства, презирают и зло высмеивают заносчивость, спесь и вообще «задирание носа». Большие мастера хорового пения и неподражаемого юмора. Достойно похвалы, что до XX века матерная брань у них совершенно не была в употреблении. Ругаться, даже «чертыханьем», то есть с употреблением слова черт, считалось предосудительным. О человеке, любившем «чертыхаться» имели дурное мнение:
 — Э, той «черным словом» лаеться!!!
Матерная брань, как скверная болезнь, постепенно привилась черноморцам от пришлого населения, т.е. от иногородних, а и казаки, служившие в войсковых частях, научились ей, как это ни прискорбно, там.
Черноморцам были чужды горячность и поспешность, но и флегмами по своей натуре они не были. Трудно иногда «раскачать» даже и в бою, но когда «раскачаются», тогда уж может их остановить только смерть.
Многие из них, несмотря на свою неграмотность, обладали природным, светлым умом, рассудительностью и такой здоровой житейской логикой, что им с правом мог бы позавидовать и образованный люд.
Однако, как правило, не бывает без исключений, так и между черноморцами попадались «дубы». Это были люди от природы ограниченные, с детства погрязшие в примитивности своего существования, но, как говорилось о них, «з чмилями в голови», т.е. «со шмелем в голове», что значило, «воображения больше чем соображения». Они обычно были упрямы, самонадеянны и очень охотно играли роль, по их мнению авторитетов. Будучи по семейным обстоятельствам освобождены от военной службы, они были лишены даже и того опыта и наблюдательности, которые в большей или меньшей мере, приобретались их станичниками, бывшими на действительной службе. Название неслужившему казаку было «дымарь», т.е. «дымоход», «дымовая труба» в доме...
Почему и откуда это странное название? Неоднократными, настоятельными исследованиями в свое время, установить это не удалось.
 — Так йих называлы диды и батькы наши, так зовымо йих и мы, — отвечали спрошенные по этому поводу старики.
Если такому «дымарю» игрою случая приходилось быть выбранным в состав станичного сбора, — тогда постоянных хлопот и неприятностей было вдоволь и станичному атаману и станичному сбору. Сладу с такими не было. Он все знал — даже и то, о чем никогда не слышал. Но он знал, что «господа старыкы» т.е. выборные станичного сбора, — это хозяева станицы и тут уж к нему и на дикой козе не подъедешь...
 — А звисно... цэ дило трэба разжуваты! — с олимпийским величием заявлял он при постановке какого бы то ни было вопроса на решение сбора. И нес потом такую околесину, что сами же его коллеги, «господа старики» вынуждены были останавливать зарвавшегося недалекого «колючкового трибуна».
С одним, вот таким, «народным трибуном» пришлось встретиться на хуторе в станице Степной во время поездки для собирания материалов о черноморской старине для Кавказского этнографического общества.
Когда тройка подъехала к указанному нам хутору, на звук колокольчика высыпала к «тыну» вся детвора со двора, с огромным любопытством рассматривавшая нас, держа по детскому обыкновению, палец во рту. Один из мальчиков, начиная с его плутоватого лица и кончая бывшей некогда белой холщевой рубахой, — неописуемо зататуированной частым употреблением арбузов, сказался таким смельчаком, что осторожно подошел к колокольчику на дышле тройки и даже попробовал его рукою. Медленно, с нескрываемой неохотой, подошел к воротам и старик, хозяин хутора. Как то сразу же после сухого ответа на наше приветствие, он не преминул случая поставить нас в известность, что мы имеем дело не с «рэпаным» хуторянином, а с выборным станичного сбора, представителем от хуторов. На наш вопрос — дома ли «рыбалка», который еще раньше вызвался быть нашим проводником, старик ответил, что это его сын, что он еще не вернулся с лимана, куда отправился «сыпать ситкы» (т.е. ставить сети).
В словах, в обхождении и во всей манере держать себя, этот «народный трибун» не проявил ни тени того радушия и гостеприимства, какими черноморцы отличаются вообще, а в особенности хуторяне, в отношении к приезжим, кто бы они не были.
 — А по якому цэ вы праву взялы обчественну тройку... на охоту гонять? — спросил он тоном строгого следователя. На это ему было сказано, что это право дает открытый лис, выданный Войсковым штабом на внимание бесплатно общественных и почтовых лошадей для научных целей. Услышав это, «народный трибун» махнул презрительно рукой и сказал:
 — Э, цэ стара письня... Одкрытый лыст!.. Начальство... Та начальство то дайе тилько щоб нам очи втырать!.. Дума, що у нас своей головы нэма... Ни, цэ дило треба буде добре роздувать!.. А й отамана пидтягнуть!..
 — Ну, господин выборный, што ж ты и во двор не пущаешь заехать? — спросил ямщик, бедовый мужик из курских проходимцев...
 — Лошадей-то надо выпречь, чтобы отдохнули... Муха-то как бьет их!.. Час-другой и мне возвращаться надоть!..
 — Та заижжайтэ... бо куды ж вас дивать! — ответил «народный трибун», с большой неохотой открывая ворота.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что он за все пятьдесят лет его жизни нигде дальше соседней станицы Новоджерелиевской (верстах в двадцати от Степной) не был и что с самого своего рождения постоянно жил на хуторе, выезжая в станицу Степную только на базар, чтобы продать рыбу и на заседание станичного сбора. Узнав, что цель нашего приезда не охота (охота только мимоходом), а расспросы  о черноморской старине, он с приличествующей такому «народному трибуну» важностью возразил:
 — Цэ тилько паньска выдумка... А того, что було колысь, вжэ нэ вэрнэш!.. Запысуй його, нэ запысуй, но нэ вэрнэш... А кому воно тепер и нужнэ?!.
Мы не возражали. Знали мы с приятелем, что имеем дело с «дубом» и этого было достаточно. Когда же угостили ямщика чаркою водки, дали закусить и потом рубль на могарыч «народный трибун» чуть не подпрыгнул от неудовольствия...
 — Так що цэ вы нам балуетэ наших людэй?! — сердито упрекнул он нас, — дывысь ты: чарка горилкы, тай йисты йому далы, а звэрху ще й цилкового!.. Платыть же ему наше обчэство, чого ж йому бильш трэба?!
 — Э-э, господин выборный, господа пример подают, как надо с людьми обращаться! — возразил ему ямщик, садясь на тройку, и затем, задорно крикнув лошадям «Эй, соколики!», исчез в клубах дорожной пыли.
Не обращая на нас больше никакого внимания «народный трибун» ушел к рыболовным сетям, висевшим тут же невдалеке, на длинной жерди и начал их распутывать и чистить от зацепившихся водорослей. Только усевшаяся поодаль детвора, подталкивая друг локтем и о чем то перешептываясь, не выпускала нас из поля своего внимания, а старший из них известное время внимательно наблюдавший за нами и особенно внимательно присматривавшийся к нашим двустволкам, с видимой неохотой возвратился на свое место у «сырна», стоявшего под огромным, вековым тополем. Перо в его руке ясно свидетельствовало, что он был ученик и выполнял какую-то работу.
 — Чого цэ ты надувся, як сыч? — спросил его дед, видя как он в глубокой задумчивости склонился над ученической тетрадкой.
 — Та ось задав учытэль напысать самостоятэльно домашних птыць, — отвечает тот, почесывая затылок.
 — Ну, так що ж тут думать, похнюпывшы нис?.. Куры, гусы, качкы...
 — Цэ вжэ я напысав! Тилько ны «качкы», а «уткы»...
 — Ну, то по кныжному воны «вуткы» — благосклонно соглашается всеведущий «трибун», — чого ж тоби щэ?
 — Та хиба цэ вси? Есть жэй щэ, мабудь?
 — От, бач, и сам знайеш, що йе... Ну, напышы щэ «шпакы», «горобци».. Цэ ж усэ птыця домашня: колы ты бачыв, щоб дома було без горобцив, або без шпакив?
 — Ны шпакы, а скворци, та воробьи, дидусю! — поправляет внук.
 — Ну, так от — шкворци, горобьи... Та можно добавыть голубив та индыкив. Сорока — то вже ни... Вона хоть и крутытьця коло хаты, та тилькы щоб що вкрасты... Ни. Сорока то вже не домашня!.. Куды там, — була в собакы хата!.. А що ж тоби щэ трэба? — спрашивает «трибун», видимо очень довольный, что попал в роль неоспоримого авторитета.
 — Та ось тэпэр сколько конешностей имие человек?.. Ну, цэ вжэ  я напысав — рукы та ногы.
 — Эгэ-э, цэ ны всэ, мий соколе! — закачал авторитетно головою «трибун».
 — Та так же учытэль казав, дидусю!
 — Богацько там твий вчытэль зна!.. Дужэ вин молодый, щоб усэ знать, зна вин батька свого лысого.
 — Ну, а яки ж ищэ есть конэшности?
 — А й тут думать ничого: ногы, рукы, голова, нис, пальци, уши... Ще б кой-що можно б було напысать, та тилько воно ны за школярив!
 — Уши? — в недоумении спросил мальчик, невольно дотронувшись до своего уха. — Як же... уши?
 — Та як жэ! А що ж ты хиба николы не бачыв, як кой-у-кого уши стырчать на голови, як малэньки варэнычкы, а у другого вэлики, як лопух, аж высять... Потому-шо воны конэшности, бо нымы кинчаетьця голова. От и нис тожэ — стырчыть спэрэди, бо й вин конэшность!..
Домашняя работа была написана.
А как ее оценит учитель — легко догадаться по «конэшностям» «народного трибуна».