Пивень А.Е.
Казацьки жарты та смихы
Мэртва баба
11.
 — Бач, якый ты знахур! — каже помошнык, — а я того раньше и нэ знав! Так може ты сам и пидэш до бабы у хату, бо вона такого знахура, мабудь, нэ займэ?
 — Ни, я нэ пиду, боюсь, якбы раньше було сказать, так я збигав бы до сусида та узяв бы у його собаку; у його есть собака — ирчук, така шо йийи видьмы боятьця, так з тиею собакою я б пишов до якой вгодно видьмы, а сам тэпэр нэ пиду!
Тилькэ воны отак побалакалы, колы сталы скризь по станыци спивать пивни. А помошнык тоди и каже до Завийныци:
 — Чуеш? Пивни спивають!.. Ты добрый знахур, ну так и я нэ хуже тебэ! Я тоже нэ раз од старых людэй чув, шо уси видьмы и мэртвякы мають сылу тилькэ до пэрвых пивнив, а як пивни заспивають, так уся йихня нэчыста сыла пропадае!
 — Та це уси знають! Шо правда, то правда, — сказав Завийныця.
 — Ну, а колы правда, так от шо: як мы з тобою добри знахуры, так мы пидэм удвох упэрэд та прямо, нэ довго думаючы, и зайдэм у хату, а за намы слидком и уси остальни. А ну, хлопци, гайда разом!
Уси швыдэнько пэрэлизлы черэз дошкы у двир, а тоди пишлы у хату; попэрэду ишов помошнык и козак Завийныця, а за нымы — други козакы.
 — Одчиняй двэры! — каже помошнык до Завийныци.
 — Э... Я боюсь... Одчиняйтэ вы!
 — Эх. ты козак!.. Баба ты, а нэ козак!
Тилькэ помошнык одчыныв двэры, а Завийныця углядив, шо мэртва баба сыдыть на столи, та як наробыть крыку:
 — Ой, Боже мий!.. Хлопци!.. Видьма! Йиже ты Богу, видьма!..
Од такого крыку кынулысь уси козакы из синэй, а Завийныця попэрэду всих! Прыскочылы уси до огорожы, та як ухватятьця за вэрхню дошку, а вона як одломытьця. — так и покотылысь уси на зэмлю!
Выскочыв и помошнык из синэй та й крычыть:
 — Стойтэ, хлопци! Куда?.. От я вам дам видьмы! Бач, яки храбри! Мэртвой бабы злякалысь!.. Эх вы, козакы гныли!.. Стойтэ, нэ тикайтэ, а то я вас усих засадю на хлиб та на воду!..
 — Та як же туды йты, — огрызнулся Завийныця, — колы баба сыдыть жыва та ще й кысляк йисть!
 — Та шо ж, шо жыва?.. Так ты и жывои боишся? Ты, Завийныця, настоящый дурак! И мэртвых боишся, и од жывых тикаеш! И нашо було отакого дурня брать?..
Колы ты такый храбрый козак, так гэть видсиль назад у правление! Я утром доложу отаманови, шоб назначыв тэбэ днив на тры у важку обчественну роботу... Може з тэбэ трохы дуристь выйдэ!..
 — Помылуйтэ, господын помошнык! Хиба ж я одын тикав? Аже ж и други тикалы умисти зо мною!..
 — Марш назад, я тоби прыказую! — закрычав помошнык. — Мы и бэз тэбэ обийдэмся...
Завийныця поплився назад у правление.
Тилькэ помошнык прогнав козака Завийныцю, колы пидбигае до його парубок Терешко та й каже:
 — Дядьку! Вона оця баба нэ жыва, а мэртва!
 — А ты почим знаеш?
 — Та я оце зараз дывывся у викно, так вона пид спыну аж двома рогачамы пидпэрта! Як бы вона була жыва, так нашо б вона пидпирала сэбэ рогачамы!..
Тут уси мы кынулысь до викон та й сталы глядить. Дывымось — аж справди так! Сыдыть баба на столи и нэ здвыгнэтьця, нэ ворухнэтьця, наче заклякла, бо звисно ж мэртва, а ззаду у спыну пидпэрта аж двома рогачамы.
 — От так штука! — крыкнув помошнык. — Це хтось пидстроив добру рахубу, бодай йому рукы и ногы покорчыло!.. Насмиявся над мэртвяком и попэрэлякував бабив... Так от басурманська його душа!.. Ну, хлопци, ходимтэ тэпэр у хату!
Увийшлы мы у хату и уже нэ боязно уси пидийшлы до покойной Пупогрызыхы. Тут мы добрэ роздывылысь, шо бидна мэртва баба ничым нэ выновата, шо наробыла такого пэрэполоху. По всьому выдно було, шо тут хтось порядкував для штукы, шоб налякать бабив... Жалко було мэртвой бабы, шо над нэю хтось так скверно насмиявся, а ще жальче було отых сэрдэшных бабив, шо коло мэртвой ночувалы. Бо з пэрэляку воны бидни уси було похворялы, а одна чуть було нэ вмэрла.
Як увийшлы мы у хату, так свичкы кой-яки уже догорилы и потухлы, а одна горила аж коло самой бабы и як бы мы нэ поспишылысь прыйты, то може загорилась бы и мэртва баба, а з нэю згорила б и хата.
Писля того помошнык и каже до козакив:
 — Слухайтэ сюда: дижурный и козакы Опанас Луска и Пархым Прыпичок останутьця тут коло бабы и будуть стэрэгты од усякого случаю, а мы вэрнэмось назад у правление.Трэба будэ зараз йихать до отамана и доложыть усэ як слид за цей случай, а тоди уже вин сам зробыть у цьому дили порядок, якый потрэбуетьця.
З тым мы уси и вэрнулысь назад у правление. Утром з усией станыци посходылысь людэ до хаты Пупогрызыхы и усэ дывылысь на покойныцю, як вона кысляк йила. А баба усэ сыдила на столи и дэржала ложку в руках, а миж ногамы стояв глэчык з кысляком. Сыдила вона та страшенно так поглядала на людэй, аж покы нэ прыйихалы отаман и батюшка. Подывылысь воны, похыталы головамы та побалакалы миж собою, а дали батюшка прыказав, шоб нагрилы воды та обмылы мэртву бабу горячою водою, бо вона так и задубила сыдячы, а тоди шоб одяглы та положылы у труну.
У той дэнь бабу Пупогрызыху и поховалы, а в правлении шось напысалы по начальству за той случай, та тилькэ ничого з того нэ выйшло, бо никого выноватого нэ найшлы.
Тилькэ помиж людьмы довго ишла балачка, шо оцю штуку из мэртвою бабою пидстроилы оти шыбэныкы — бурсакы, чы скубэнты, я добрэ нэ знаю, як йих назвать...
Воны ж у той вэчир ходылы по станыци и спивалы писни, то вже бильш нихто, як воны и наробылы отакого пэрэполоху на всю станыцю... Бо, звисно, наш брат, простый чоловик, у Бога вируе и гриха боитьця, так нихто нэ одважытьця на отакэ поганэ дило...
 — Це вы правду, кумэ. говорытэ, — кажу я, — из нашого брата, звисно, на отакэ дило зроду нихто нэ одважытьця!
Писля того ище трошкы мы посыдилы, та скоро кум и додому пишов.
Так отакэ то чуднэ дило було у наший станыци з тиею мэртвою бабою!

Кубанский исторический и литературный сборник
1964г.
№20
Мащенко С. М.
«Отрывок воспоминаний»
стр.14-15
Первое время мы пользовались большим вниманием екатеринодарцев и за нами «ухаживали».
В то время в Екатеринодаре, кроме Мариинского института, было 4-классное духовное училище и четырехклассное уездное училище, переведенное потом в Ейск на место гимназии.
Не говоря уже о просторном помещении, нас чище одевали и лучше кормили. Чувствовалась близость начальства, — наказного атамана. Розог уже не было.
Итак — мы в Екатеринодаре. Здесь было веселее, чем в Ейске. Гимназия выходила окнами на Красную улицу и на Соборную площадь. Мы могли видеть гуляющую публику и все, что происходило на Соборной площади.
С тех пор я запомнил фигуру среди гуляющей публики на Красной улице, которая почти каждый день проходила мимо гимназии. Это был молодой казачий офицер высокого роста, с высоко поднятой головой. Фигура эта мне не особенно нравилась: что-то в ней было надменное, гордое...
Это был Александр Петрович Филимонов, атаманствовавший в годы революции.
Интересовали нас тогда политические события, а именно восстание балканских крестьян против турецкого ига и русско-турецкая война 1877-1878 годов.
Происходила мобилизация. От нас — из гимназии взяли «дядьку» и я помню, как он прощался с нами.
Ушел на войну мой брат Дмитрий офицером в составе 2-го Ейского полка в Закавказье. Брат Николай — рядовым казаком в 1-й пластунский батальон на Балканы.
Будучи в 5-м классе, я близко сошелся с И.И. Бланковым. Я был уже помощником его. Так как я очень интересовался музыкой, то Бланков предложил мне заняться теорией музыки, и я стал брать у него уроки по «гармонии» — это основная музыки наука.
Я увлекся этим делом и решил перейти из гимназии в консерваторию. Здесь надо отдать справедливость Ивану Ивановичу — он не советовал мне бросать гимназию, а окончить ее и тогда, если я не оставлю своего намерения, можно будет поступать в консерваторию, куда меня, как окончившего гимназию, охотно приймут. Но я не слушал этих советов, забросил занятия и занимался только нотами, теорией музыки и пр.
Я подал прошение наказному атаману о предоставлении мне стипендии в Московской консерватории.
Нужно сказать, что я имел полное право на получение стипендии и мечтал к осени переехать в Москву.
Так как Бланков в этом (1878) году отслуживал  свою стипендию Войску и собирался переехать в Москву, я радовался, что там буду видеться с ним, и он будет помогать мне в моих музыкальных делах.
Но вышло совсем не так и я сел на мель.
В стипендии мне отказали. Как я потом узнал, это сделал мой двоюродный дядя Василий Васильевич Залесский, бывший тогда начальником Войскового штаба и весьма влиятельным человеком в Войске.
В результате — в консерваторию я не попал, а остался на 2-й год в 5-м классе гимназии. Как уже раз остававшийся на 2-й год (в 3-м классе) я был исключен из Войскового содержания (из пансиона)...
Надо было кончать гимназию хотя бы и приходящим, что я и сделал уже без всякой задержки. Но пришлось мне туго.
Возвратившись после каникул в гимназию, я остался, как говорится — на бобах. У матери никаких средств не было и она, при всем желании, не могла помочь мне. У сестры я не мог жить, потому что она имела большую семью и очень тесный дом.
Выручил меня мой большой приятель Кучеровский, который жил со своей матерью — вдовою священника Екатеринодарской церкви и с сестрой-подростком в собственном доме. Он предложил мне поселиться у него, какое предложение радушно сделала мне и его мать.
Разумеется, я принял это предложение с большою благодарностью и стал жить у Кучеровских. Я со всех сил старался быть полезным семье приютившей меня, помогал по хозяйству, исполнял всякие поручения, ходил со старушкой по утрам на базар и носил корзинку с провизией.
Затем у меня появились уроки, и я мог кое-как платить за свое содержание.
Так прожил я весь учебный год.
На следующий год (в 6-м кл.) я имел уроки и зарабатывал достаточно, чтобы существовать самостоятельно.
Надо сказать, что ко мне очень доброжелательно относились многие наши учителя и давали мне выгодные уроки.
Когда я перешел в 7-й класс, то учитель математики Дейнега, сын которого был моим товарищем по классу, предложил мне поселиться у него с тем, чтобы я занимался с его дочкою и, вместе с его сыном готовить свои уроки.
Я прожил у Дейнеги последние два года (7-й и 8-й кл.) до окончания курса.
Упустил сказать, что через год после переезда гимназии из Ейска в Екатеринодар наш директор Терзиев ушел в отставку, а на его место был назначен Ласточкин. В противоположность прежнему директору — маленькому и толстенькому Терзиеву, большого роста, довольно упитанный, подвижный, шумливый и крикливый седой старик Ласточкин, был, в сущности,  добрым человеком.
Будучи приходящим, я продолжал состоять помощником регента церковного хора. И.И. Бланков, как я уже сказал, уехал в Москву и на место его, учителем пения для церковного хора директор пригласил регента Войскового хора некоего Дунина. Так как он, по своей должности, на церковных службах должен быть в соборе, в котором пел Войсковой хор, а в гимназии появлялся очень редко, то я стал уже довольно самостоятельным в должности помощника регента: управлял хором в церкви, производил спевки и разучивал новые песнопения по своему выбору.
В 1880 году праздновалось 25-тилетие царствование императора Александра II-го. По этому случаю была торжественная церковная служба — обедня с молебном в Войсковом соборе. Там присутствовали ученики всех учебных заведений города, и пел, наравне с Войсковым хором наш — гимназический. Я, как регент его, должен был соревноваться со своим патроном Дуниным.
После службы некоторые говорили, что наш хор звучал стройнее Войскового. Директор был тоже очень доволен. Он был из семинаристов и любил церковное пение.
Не раз, бывало, после церковной службы, он подходил ко мне и хвалил за хорошее исполнение того или другого песнопения.
Дунин тоже очень благоволил ко мне и ценил, так как я не только с успехом заменял его в церкви, но даже производил спевки, когда он не мог прийти в гимназию.
Директор, разумеется, видел, что церковный хор веду  я  самостоятельно и, в один прекрасный день, после службы подошел ко мне и объявил, что он отказал Дунину и сказал, чтобы я продолжал управлять хором и что мне за это будет уплачиваться жалование.
В 1881-м году был убит император Александр II-й. По этому случаю в соборе совершались панихиды, на которых присутствовали учащиеся всех учебных заведений города. Наряду с Войсковым хором пел и наш — гимназический хор.
В 1882 г. я окончил гимназию и получил аттестат зрелости.
(продолжение следует)

Кубанский исторический и литературный сборник
1964г.
№20
Мащенко С. М.
«Отрывок воспоминаний»
стр.12-13
Суббота свободный от церковных служб день. Вечером давали чай раньше обыкновенного и сейчас же после чаю, нас — малышей отправляли в спальню, чтобы немного поспать перед Пасхальной Заутренней. Старшие ученики могли не ложиться; одни из них были заняты в церкви (чтение деяний Апостолов), другие чем-нибудь занимались в пансионе; некоторые же, пользуясь отсутствием всякого надзора, шли пошататься по городу. В это время Пасхальной ночи (от 9 до 11 часов) было, что называется «вольно, ребята». Действительно, уложив малышей спать, воспитатель уходил домой, чтобы переодеться к празднику, оставив нас на дядьку. Пользуясь этим, многие ученики средних классов уходили из пансиона, главным образом, для того, чтобы посетить другие церкви города, посмотреть, как убрана плащаница. Помню и я, будучи во 2-м или в 3-м классе, бегал посмотреть плащаницу в Собор и в Покровскую церковь.
В 11 часов нас будили, мы одевались в новые мундирчики и шли в церковь еще до начала богослужения.
Певчие вставали раньше и делали перед службою спевку.
После Пасхальной службы мы шли прямо в столовую разговляться. Но сразу не садились, а ожидали начальство. Приходил инспектор Костылев (директор Терзиев никогда не показывался) и христосовался со всеми нами. Тоже и дежурный воспитатель.
После этого садились разговляться.
Здесь я впервые увидел сырную пасху и ветчину. В станице у нас этого не было.
После шли в спальню досыпать.
Проходила Пасха. Приближались экзамены. В то время переводные экзамены были во всех классах. Впоследствии, лет через 5 после моего поступления, стали переводить из класса в класс по годовым отметкам, и только в 4-м и 6-м классах были переходные, а в 8-м выпускные.
У нас экзамены начинались приблизительно за месяц до окончания занятий. На подготовку к экзамену давали по несколько дней (от 1-2 до 7-8) для каждого предмета.
Младшие классы, разумеется, кончали раньше, т.к. у них было меньше предметов. Кто кончал экзамены, мог ехать домой. Мне всегда как-то везло. В Ейске я учился 6 лет, и всякий раз мне удавалось уехать домой. А дело это, по тем временам, было довольно сложное, т.к. железных дорог не было и, чтобы уехать на каникулы, надо было ждать удобного случая. Первый год меня довез домой ученик Малышевский, живший на хуторе возле Динской. За ним прислали подводу, и он взял с собою меня. В другой раз, я помню, меня взял товарищ, за которым приехали, и привез меня к себе на хутор возле станицы Дядьковской. Я прожил у него больше недели в ожидании оказии, но таковой не дождался, а потому решил идти в Динскую пешком. Это путешествие мне памятно. Вышел я утром, прошел ст. Сергиевскую и Пластуновскую. Дорогою, уже под Динскою, разразился сильный ливень с грозою. Среди степи негде было укрыться. Я сел на землю, прикрылся казенным пальто и пересидел грозу. Весь мокрый пришел вечером домой. Все мои: мать, сестра, братья немало удивились, увидев меня.
Несколько раз я уезжал на каникулы в компании с другими товарищами в фургоне. В пансионе было много екатеринодарцев и из ближайших станиц. Они составляли группу желающих ехать домой, и для такой группы приезжал специальный извозчик-фургонщик, забирал человек 10-12 и привозил в Екатеринодар. С такой группой я ездил из Ейска два раза. Плохо только, что из Екатеринодара приходилось идти в свою станицу пешком.
Одним словом, из проведенных мною 6 лет в Ейске, я ни разу не оставался на каникулы в гимназии, а всегда как-то пробирался к себе в Динскую.
Помню, один раз меня обратно отвез наш станичный священник о. Филипп Николайченко. Он собрался в Ейск по каким-то своим делам, и мать попросила его, чтобы он взял меня с собою. Остальные разы я ездил в Ейск на быках, с казаками-чумаками.
Я, кажется, уже говорил, что железной дороги тогда еще не было и в Екатеринодаре нельзя было продать сколько-нибудь значительное количество зерна. Хлебных ссыпок (контор) тоже не было.
Поэтому казаки ближних и дальних станиц, обмолотившись, собирались группами по 5-6 человек и везли хлеб продавать в Ейск, а иногда и в Ростов, где можно было продать его по более выгодной цене, а продавши хлеб, брали доски, которые были в Ейске значительно дешевле, чем в Екатеринодаре.
Поэтому мать, узнав, кто из станичников собирается ехать в Ейск просила взять меня. Казаки всегда охотно брали меня с собою.
Я помню поездку с обозом в 10-12 возов и на одном из них восседал я. Эту поездку на быках я хорошо запомнил. До Ейска ехали около недели. Раз в день останавливались в степи попасти быков и самим пообедать — этак часа на два. Раза два на день останавливались у речек на короткое время, чтобы попоить быков. Вечером останавливались в степи попасти ночью быков, а самим поужинать и спать.  Трогались в путь очень рано — обычно до зари и я всегда досыпал на возу. Ехать на быках было не утомительно: надоело сидеть на возу, спрыгнешь с него и идешь рядом, утомишься идти — опять на воз.
Среди фурщиков обыкновенно оказывался охотник, который без ружья в такую дорогу не пускался. Примерно за час до обеда, или остановки на ночлег, он, взяв ружье, отходил от дороги на 200-300 шагов и натыкался на дичь, водившуюся в большом количестве в степи. Не проходило и полчаса, как раздавался выстрел, потом другой, третий и на ужин мы имели дичь (зайцы, куропатки), которые шли в суп или в борщ.
По прибытии в Ейск остановились на площади Николаевской церкви (там были хлебные ссылки).
С грустью распрощавшись со своими попутчиками, я пошел в гимназию.
Я до сих пор с удовольствием вспоминаю это путешествие на быках от Динской до Ейска. Сколько новых впечатлений в дороге, сколько поэзии!.. Я вспоминаю мою первую поездку в Москву по железной дороге. Тоже много новых впечатлений, но от этого путешествия нет того приятного воспоминания, какое осталось от путешествия на волах.
Начался второй год моего пребывания в гимназии. Я уже в приготовительном классе. Тогда мне было 12 лет. Год прошел, как и первый. Перешел в 1-й класс, во 2-й, потом в 3-й в котором я и зазимовал. А почему?
В этом классе начинался новый предмет — алгебра. Я никак не мог понять, как это а+б будет а+б; а-б=а-б. Ведь 5+3 будет 8, а не 5+3. 5-3 будет 2, а не 5-3? Втолковывать эту премудрость мне было некому, и я решил, что эта наука не по мне и бросил учиться. Потом, постепенно, я это постиг, но уже было поздно. Вот я и зазимовал в 3-м классе.
Года через 3-4 после моего поступления в гимназию поступил к нам новый учитель музыки и пения Ив. Ив. Бланков. Он имел некоторое значение в моей жизни, а потому я хочу сказать о нем несколько слов. Он окончил Московскую консерваторию, был музыкально очень образованным человеком. Он попал к нам потому что учился в консерватории на стипендии Кубанского Войска (была и такая стипендия в Войске. Потом она была закрыта). За стипендию он должен был отслужить Войску года 4-5. Он, как только отслужил этот срок, бросил службу в гимназии, и уехал в Москву. Впоследствии, уже будучи студентом, я встречался с ним в Москве и даже водил с ним знакомство, но, к сожалению, он любил выпить. Еще будучи преподавателем и регентом у нас в Ейске и Екатеринодаре, он часто приходил на урок выпивши, а в Москве совсем спился, и я потерял его из виду.
(продолжение следует)

Пивень А.Е.
Веселым людям на втиху
Москва, 1906г.
Мэртва баба
10.
Тут уже, по правди сказать. усим нам зробылось страшно. А помошнык и каже:
 — Шо ж оце тэпэр робыть? Хиба забрать козакив та пидты узнать, шо воно там такэ?
 — Як знаетэ, — кажу я, — можна и пидты гуртом... Бо звисно одному або двом так наче страшно...
 — Чого там страшно? — пэрэбыв мэнэ помошнык, — мэртвой бабы страшно!.. Вона ж, здаетьця, нэ була видьмою?
 — Ни, голубчыкы мои, — обизвалась Сопильнячка, — якбы вона була видьма, так було б звисно... а то ничого нэ було чуть... А так, Бог його знае, шо воно з нэю подиялось... А трэба б наче полыции туды довидатьця, бо може вона нэ пры своему уми, та ще хату запалэ... та там же и свичкы горять и лампатка...
 — А ну, нагукай мэни дижурного! — сказав помошнык часовому.
Побиг часовый, розбудыв дижурного та скоро и назад умисти з ным вэрнувсь.
 — Хто там у вас з козакив есть, окроме часовых? — пытав дижурного помошнык.
 — Зараз у правлении сплять окроме часовых ось яки казакы: Куприян Панчирка, Мына Паутына, Веремий Вертыхвист, Опанас Луска, Пархим Прыпичок, Семен Верть, Самийло Смерть, Гапон Передерыоко, Степан Завийныця, Юрко Огудына, Грыгорий Цыцька  Соврадым Попадя, — усього дванадцять чоловик.
 — Ну, так от шо: зараз визьмить шисть чоловик козакив, та пидэм у одно мисто; та глядить швыдко збирайтэсь!
Дижурный побиг будыть козакив; скоро воны прыйшлы до помошныка умисти з дижурным, а помошнык и каже:
 — Вы, мабудь, нэ чулы, шо случылось? Кажуть, мэртва баба Пупогрызыха, шо учора звэчора умэрла, оце ноччу зробылась жыва, так так дуже пэрэлякала усих баб, шо коло нэи ночувалы, шо воны уси порозбигалысь, а йийи бросылы одну. Так оце тэпэр мы пидэмо довидаемось: чы воно правда, чы ни и шо тэпэр та мэртва баба робыть.
Ну, идить уси гуртом за мною!
Писля того уси пишлы по улыци до хаты Пупогрызыхы, а я и соби прыстав до йих та й пишов рядом з помошныком, бо и мэни дуже кортило побачыть жыву Пупогрызыху; иззаду усых за казакамы ишов и парубок Терешко.
Мисяць дуже ясно освичував з нэба, и скризь по усых улыцях та пэрэулках було так выдно, як у дэнь, — хоч голкы збирай. Уже давно зийшов высожар и выдно було, шо уже нэдалэко до свита. На улицях никого нэ було выдно и ничого нэ було чуть, тилькэ кой-дэ линыво с протягом гавкалы собакы. Уся полыция ишла нэ швыдко, с повагою; козакы диржалысь ливою рукою за шашкы, а правою махалы впэрэд и назад; кой-яки частэнько озыралысь назад та поглядалы на бокы и по всьому выдно було, шо нэ дуже то хотилось йим иты до жывого мэртвяка. Мэни самому якось було нэвэсэло: наче я ничого и нэ боявся, а всэ такы у голови вертилась думка про мэртвяка и на души якось було сумно. Тилькэ одын помошные ишов спэрэду ривным шагом, так як и днэм ходыть по служебным дилам, и своим выдом показував, наче вин мало про мэртву бабу и думае.
Ось уже показався край станыци и стало выдно хату бабы Пупогрызыхы. Тилькэ сталы пидходыть блыжче, як уси поставалы, шоб посовитуватьця, шо трэба робыть. Тут выступыв из партии козак Степан Завийныця, пидийшов до помошныка та й каже:
 — Господын помошнык, чы вы ж нэ дозналысь, може оця баба видьма?
 — Ну, так шо, як видьма? — спытав помошнык.
 — Та як шо вона видьма, так мы ничого з нэю нэ зробымо; вона обэрнэтьця собакою або кишкою та й утиче; та то ще й добрэ, як утиче и никому ничого нэ зробэ, а то ще як бы кому горла нэ пэрэгрызла...
 — Ну, пишов розказувать бабськи вытивкы, — пэрэбыв його помошнык, — Дэ ж ты бачыв, або чув, шоб видьма кому горло пэрэгрызла? Я оцим выдумкам нэ вирю, бо то усэ брэхня!
 — Та хоч вы и нэ вирытэ, тк мы уси вирымо, — сказавЗвийныця. — Та як його и нэ вирыть, колы уси стари людэ про тэ кажуть: воны ж нэ даром прожылы свий вик, так може бильше нашого бачылы!
 — Ну, а по-твоему шо тут трэба робыть? — спытав його помошнык.
 — Трэба, господын помошнык, роспытатьця, хто тут помиж козакамы пэрвый у матэри сын; хто пэрвый родывся, так того видьма нэ займэ. Якшо есть помиж намы такый, так той и нэхай идэ у хату до мэртвой бабы; а то хто його знае, може вона видьма, так шоб нэ зробыла якой капости, як хто зря туды сунэтьця! Та нэхай визьмэ той козак для случаю палку в рукы, та шоб була та палка з сучком, бо такою, шо бэз сучка, видьмы нэ вдарыш; та якшо кынэтьця вона до його, так нэхай бъе йийи з ливой, а нэ з правой рукы...
(Дали будэ)

Кубанский исторический и литературный сборник
1964г.
№20
Мащенко С. М.
«Отрывок воспоминаний»
стр.10-11
Наступила вторая половина учебного года; пошли будни пансионной жизни. Жизнь была монотонной: что вчера, то и сегодня. К числу разнообразия относилась (каждые две недели, в пятницу) баня, в которой мы все (больше ста человек) мылись и парились. Мытье начиналось с нас — малышей-приготовишек. В подготовительном и приготовительном классах было только три урока; после завтрака (в 12ч.) мы были свободны и нас посылали в баню. За нами шли классы, у которых было 4 урока. Те же классы, у которых было 5 уроков, мылись после обеда, а старшие вечером (до самой молитвы).
В эти банные дни трудно было бедным казакам-служителям. В то время ни водопроводов, ни водокачек не было. Вода доставлялась в баню из колодца, из которого «тягали» воду ведрами и выливали в большие ушаты (ведер 5-6), а потом этот ушат два человека несли к бане и выливали в приставленное к окну бани корыто, от которого шла через окно труба внутрь и вода поступала в большой «шаплык» внутри бани. Из него воду брали и для котла и мытья, разбавленной горячей и холодной воды. Понятно, что две пары водоносов едва поспевали доставлять нужное количество воды. Часто были слышны крики через трубу от шаплыка к корыту: «Воды! Воды!». После бани мы надевали чистое белье, а в спальне гардеробщик со служителями менял простыни, наволочки и полотенца. Носильное белье мы меняли два раза в неделю, а постельное раз в неделю. Баню устраивали в пятницу, а не в субботу, потому что не успевали бы все выкупаться до всенощной.
Приближается масленица. Три дня свободы. Обыкновенно на масленицы устраивали домашний спектакль с приглашением городской публики; после спектакля танцы. На масленице (в пятницу и субботу) нам, вместо обычного завтрака, давали блины с маслом и сметаною. При этом блины ели не все разом (не успевали напечь и сохранить горячими), а группами, почему завтрак продолжался не полчаса, как обычно, а полтора-два.
С началом Великого поста и до самой Пасхи, нам давали постную пищу. За завтраком и обедом нам часто давали рисовые или картофельные котлеты с грибным соусом, который мы не любили. С тех пор я очень равнодушен к грибным подливкам и, вообще, к грибам.
Впоследствии, года через 3-4 после моего поступления в пансион, сплошной пост был отменен и мы постили только первую, четвертую и Страстную неделю Великого поста.
Наступала весна, становилось тепло; выставлялись зимние рамы, открывались окна.
Все свободное время мы теперь проводили во дворе, бегали, ловили друг друга, играли в мяч и пр.
Во дворе у забора, на солнечной стороне была отведена полоска земли для огорода, было отбито до 40-50 грядок и они предоставлялись желающим разводить овощи или цветы. (Семена нам давали). Я всегда брал грядку и сеял цветы рано цветущие для того, чтобы иметь их до наступления каникул. Я до сих пор помню, что сеял резеду и настурцию. Запомнил их потому, что в нашей станице я их не видел.
Проходил пост. В вербную неделю нас распускали на две недели на Пасху. На Страстной неделе мы говели. Говение начиналось в понедельник с вечерни. Во вторник, среду, четверг утром обедня, вечером всенощная. Службы на Страстной неделе длиннее, мы порядочно утомлялись. Простаивали на ногах полтора-два часа. В среду исповедывались. Нас — малышей, исповедовали группами человек по 8-10. В четверг утром причащались, а вечером шли в церковь, на «страсти».
В пятницу только короткая служба днем — «вынос плащаницы».
В субботу рано утром нас будили (часа в 4) к утрене, во время которой плащаницу обносили вокруг церкви. Впоследствии, года через 2-3, когда к нам поступил учитель пения — регент, окончивший Московскую консерваторию Ив. Ив. Бланков, эту службу стали отправлять в пятницу вечером. И.И. Бланков убедил начальство, что в Москве во всех учебных заведениях и в домашних церквях, эту утреню служили в пятницу вечером, а не в субботу чуть свет.
(продолжение следует)

Пивень А.Е.
Веселым людям на втиху
Москва, 1906г.
Мэртва баба
9.
 — Чы ты ж нэ брэшеш? — спытав помошнык.
 — Шоб я с цього миста нэ зийшов, колы брэшу! Нэхай мэни язык усохнэ, колы оце усэ нэправда, шо я казав! Та як ще нэ вирытэ мэни, дядьку, так хоч поспытайтэ отих бабив, шо ночувалы у Пупогрызыхы, або...
Ще нэ скинчав як слид свого розказу Терешко, як мы уси почулы знадвору коло правления крык:
 — Ой, Боже мий!.. Ой!.. Рятуйтэ, хто в Бога вируе!.. Ой!.. Смэрть моя!..
Выдно якась баба крычала, та так голосно та жалибно, шо нам усым и сумно и наче страшно зробылось.
 — Шо за лыха годына! — крыкнув помошнык. — Оце ище штука, — такой и нэ було!..
Тут из жывымы людьмы клопит шодня нэ оббэрэшся, а це и мэртвякы уже начынають куражытьця, та людям покою нэ давать!..
Выйшлы мы уси на крыльце правления, колы там баба Сопильнячка стогнэ, прыпавшы до схидцив.
 — Це вы крычытэ, бабусю? — спытав помошнык.
 — Ох!.. Лышечко!.. Пэрэлякалась я на смэрть!.. — каже Сопильнячка, а сама усэ стогнэ.
 — Та чого ж вы пэрэлякалысь?
 — Ой!.. Боже мий!.. Розказать вам, якэ страшнэ дило выйшло, так може и нэ повирытэ.. Ночувалы мы у Пупогрызыхы... Вы ж чулы, шо вона умэрла?..
 — Та як жэ, чув, мэни людэ казалы, шо вона учора звэчера умэрла...
 — Эге, мий голубчыку... Учора ж умэрла звэчера... Мы йийи, покойныцю. обмылы, смэртельну одэжу надилы та й положылы на столи... Довгэнько такы сыдилы мы коло покойныци, а як стало до пивночи врэмня пидходыть, так узялы та полягалы спать... Та выдно такы нэ даром кажуть, шо грих спать коло мэртвяка!.. А мы уси наче подурилы... Узялы та й поснулы... Колы прокынусь я, аж Пупогрызыха сыдыть на столи та ще й кысляк йисть ложкою прямо з глэчыка... Як глянэ вона на мэнэ так страшенно, вырячывшы очи, та тоди плыг з стола та до мэнэ, так я як нароблю крыку та тикать из хаты, а за мною и уси бабы, шо ночувалы... та думаю, куды його бигты?.. Та оце и прыбигла сюды, бо дома никого у мэнэ нэ мае...
(Дали будэ)

Пивень А.Е.
Веселым людям на втиху
Москва, 1906г.
Мэртва баба
8.
 — Шо правда? Шо вона за тобою гналась? — сэрдыто спытав помошнык.
 — Та ни, може вона й нэ гналась, я того добрэ нэ знаю, а шо вона тэпэр уже нэ мэртва, так це правда, бо я сам тэ бачыв...
 — Шо ты бачыв?
 — Ось, постойтэ, дядьку, дайтэ мэни росказать усэ, як слид... Лэжав я на двори коло хаты и спав, колы чую скризь сон, крычять на улыци людэ... И голоса усэ бабьячи... Так наче стари бабы яки крычять... Я схватывся, выбиг на улыцю, колы так... Бижать по улыци бабы, ти шо коло мэртвой Пупогрызыхы ночувалы... Спэрэду бижыть Соврадымыха та Недошкребыха, а за нымы Сопильнячка та Крутохвостыха... Бижать, а сами голосно крычять на всю улыцю: «Ой, Боже мий! Рятуйтэ! Рятуйтэ!..» На той крык повыбигалы ище дэ-яки людэ та сталы йих роспытувать, чого воны крычять, а я и соби пидийшов до йих та став слухать...
От баба Крутохвостыха и розказуе, шо нэначе б то Пупогрызыха ожыла, достала из погриба глэчык кысляку та сыдыть на столи та й йисть той кысляк...
А я соби й думаю: «Брэше, вража баба! Нэповынно, шоб Пупогрызыха ожыла, бо я сам йийи мэртву бачыв»...
От я пишов потыхэньку до бабыной хаты, пидлиз рачкы до викна, та як заглянув, так чуть було нэ умэр од ляку!..
 — Шо ж ты там побачыв? — спытав помошнык.
 — Глянув я у викно, колы дывлюсь, аж мэртва Пупогрызыха сыдыть на столи, та дэржыть миж ногамы глэчык кысляку и йисть його ложкою... А як углядила вона, шо я дывлюсь у викно, так вытрищыла очи з лба та так страшенно на мэнэ глянула, та ще й ложкою замирылась, шо у мэнэ на души так и похолонуло!.. Так я як майнув видтиль та як ударывсь тикать, так нэ вчувсь, як и сюда прылэтыв!.. Та всэ здавалось мэни дорогою, шо мэртва баба за мною слидом бижыть...
(Дали будэ)