7-я часть
Киселева В.А. «Истории, услышанные на завалинке»
(краткий словарь кубанского диалекта)
Краснодар, 2010
стр. 103-104
К примеру, слова, означающие веревку, шнурочек, бечевку. Их называли чумбур, налыгач, жежель и привязывали ими коров и коз к колышкам, вбитым в землю.
Матузок, мутузок — короткая веревочка, которой мешки завязывали. А еще веревочки называли шворкой. Резинки, которые вставляют в юбку или шаровары, было очень дорого покупать, поэтому вместо резинки использовали шнурок, который называли учкур. А вы смеетесь над жабурыннем!
А вот по улице идет казак, который пришел домой в отпуск. Посмотрите, как он держит спину, как голова гордо приподнята. Форма вызывает восхищение до сих пор. «Якый уродлывый», — говорит бабушка. В старину дети ее поняли бы, а сегодня аж рот открыли от удивления. Бабушка, увидев это, весело засмеялась.
 — Уродлывый и уродливый разные слова. Их отличает ударение и смысл. На Украине слово «врода» означает красота, а на Кубани красивый звучит как «уродлывый», «вродлывый». Вот вам пример того, откуда берет свое начало кубанский диалект.
Идет казак по улице, и все любуются его выправкой и формой. Одна черкеска чего стоит. Черкеску казаки у горцев переняли. Горцев часто называли черкесами, вот и одежда получила такое же название.
Башлык — суконный капюшон с длинными концами. Его в непогоду одевали поверх папахи. Сколько башлык сказать может! Да-да, он умеет говорить. Если концы башлыка заправлены за пояс — все знают, что казак следует по заданию. Заброшенные за спину означают, что казак на отдыхе. Перекрещенные на груди, но не скрученные — казак на службе. Отправляясь в бой, казак скрутит концы башлыка и «на перекрест» заправит за пояс. Догадались, зачем? Башлык сшит из крепкого, толстого сукна, а если его скрутить, то такие перекрестия защитят грудь от сабельного удара.
Папаха для казака важна так же, как черкеска или сапоги. Это не только головной убор. Подумай только, сбить папаху с головы, значит оскорбить казака. Деды наши и прадеды говорили: «Шапку казак носит не для тепла, а для чести».
Папаха казака, погибшего в бою, часто хранилась в святом углу под иконами.
А названий у папах и фасонов разных было столько, что не перечесть. Но самые дорогие папахи шились из каракуля. Это мелко закрученный мех маленьких барашек-ягнят.
На поясе у справного казака всегда кинжал висел. Ножны делались кожаные, с серебряными украшениями, ручка кинжала тоже была из серебра с красивым рисунком.
А черкеска-то, черкеска какая!
Раньше казаки шили черкеску из хорошего сукна, а отвороты на рукавах делали из шелка.
Газыри — особые карманчики на груди, их нашивали в виде складок, чтобы вставлять туда газыри — трубки для пороха, а потом уж для патронов. Они так украшают черкеску, если расшиты шнурами и тесьмой! А слово «газырь» по-черкесски значит «готовый». Так-то, значит, не только для красоты их пришивали.
 — Дывысь, дывысь! Як казак танцюваты идэ, так подковы брыщать! — подает голос дед Макар.
 — Сыды уже, старый, та ны высовывайся,  — отвечает ему бабушка и смеется, глядя, как шутливо грозит дед.
 — Бабушка, а что значит «брыщать»?
 — То и значит, что бренчат, громко звенят.
 — Бабушка, а ты говорила, у казаков жизнь была трудная, они много работали, служили много в армии, а когда же они танцевали?
 — Конечно, трудно жили. Но ведь праздники бывают даже у тех, кто очень много работает. И писни спивалы и танцювалы! Та ще таки гопцасы выдавалы — тико дэржись! — переходит на диалект бабушка.
 — Не поняли, — удивляются слушатели.
 — А что тут непонятно? Песни пели, танцевали.
 — А что такое «гопцасы»?
 — Это такие выкрутасы, которые танцоры ногами выписывают, как сильно разойдутся.
Вечер опустился на вишни и яблони в бабушкином саду, спрятал в сумерках соседние хаты. Было слышно, как корова Майка что-то громко жевала в базочке, как хлопали крыльями куры, устраиваясь на своих насестах, в сажке поросенок Борька доедал, смачно чавкая над корытом. День окончился. С ним окончились дневные дела.
Настанет утро, и придут новые заботы. А когда и они будут управлены, бабушка, устроившись на завалинке, выступающей части стены («шоб хата ны завалылась»), расскажет новые истории.
(окончание)

                                    Фанат Тараса Григорьевича из Анапы

В Крымске, например, есть 9 (!!!) переулков Шевченко, как раз на всех его однофамильцев: футболистов, телеведущих и т.д.

Киселева В.А. «Истории, услышанные на завалинке»
(краткий словарь кубанского диалекта)
Краснодар, 2010
стр. 103-104
Тихо, дети заняты, матери стирают. И вдруг детский визг. Это кто-то из ребятни малой залез в заросли крапивы-жигучки. Летом все ходят голопузыми, раздетыми, вот и смеются друзья, глядя, как на незадачливых «ботаниках» по животу, голой попе, ногам и рукам бульбы схватываются — вскакивают волдыри. Так же, говорят, когда во время дождя появляются в лужах пузыри.
Закончили женщины стирку, разложили на траве, развесили на кустах стираное.  Как только протряхнет, то есть высохнет стирка, берутся за рубель — деревянный брусок с ручкой и глубокими насечками, зазубринами с одной стороны. Наворачивают на него белье и начинают гладить. Но для этого им еще и каталка или калганка нужна. Это такой деревянный валик.
Навязав кулыкив, старшие дети наловили в речке бобырей (ершей), карапетов (карасей), обеспечив вэчерю — ужин с рыбой, запеченной в кабыци — летней печке во дворе.
— Ой, вы ж мои помощники, мои золоти диточки, — говорят им матери.
— Правильно, чим баглайничать, луче поробыть шо добре. А то так и аглаедамы (то есть бездельниками, нахлебниками) можно повыростать.
Женщины, идущие за возами, в кошелках — сумках, плетенных из куги (разновидность осоки), несут кусочек хлеба «от зайчика» для самых маленьких. Вон уже бегут малыши навстречу родителям с вопросом: а что есть от зайчика? Конечно, если сказать, что этот кусочек отец с матерью оставили для них, так будет не очень вкусно. Но краюшка черного хлебца, которую только для тебя передал неведомый сказочный зайчик — это очень вкусно!
Воз въезжает во двор, отец распрягает лошадь, мама отправляется готовить воду и рушник-утиральник. Отец будет умываться после работы! Кто-то из старших детей будет «поливать на руки».  Что, непонятно? Это сегодня открыли водопроводный кран в ванной или на кухне — и полощи руки, умывайся, сколько хочешь. А в старину воду носили из речки либо из колодца. А потом черпаком-кандейкой лили на руки, на спину тому, кто «обмывался» после работы.
Мама со старшими дочками уже у летней печки (кабыци) собирала вечерять (ужинать) для семьи.
Девочки почистили картошку, а жабурыння (очистки) понесли свиньям в сажок. Вот вы смеетесь, говорите, что то слово похоже на слово «жаба», а вы еще много услышите и узнаете слов, которые покажутся не менее смешными.

Гейман А. А.
Пластуны в Великую войну
(Эпизоды)

Собственно говоря, это были ударные части. Их было две бригады, без одного батальона, всего одиннадцать батальонов (1-й батальон был оставлен сначала на Турецком фронте в приморском отряде генерала Ляхова). Все остальные, тотчас же после геройских Саракамышских боев, сведенные в сводную пластунскую дивизию под начальством доблестного генерала Г-ги, были переброшены сначала в Севастополь, где уже практиковались посадке на суда для предполагаемого десанта на Константинополь, но потом, когда идея эта была оставлена, участвовали в наступлении на Львов и Перемышль, бились на реке Сане и после общего отхода и перехода на позиционную войну, имели на Юго-Западном и Западном фронтах свой боевой участок и часто употреблялись для прорыва фронта противника, или наоборот, если он прорывал наш фронт где-нибудь, они посылались для восстановления положения.
Для этого, обычно, пластунов снимали с их фронта, отводили несколько в тыл, сажали на грузовые автомобили и в одну ночь доставляли верст за сто по новому назначению, высаживали, бросали в бой и, по выполнении задачи, уже походным порядком отводили опять на свой позиционный участок. Бывало и так, что лишь только пластуны, по грязи и в дождь свершали этот свой походный марш, как снова подаются автомобили и их везут на новый бой, на новую задачу.
Много, таким образом, пластуны переменили корпусов, в состав которых на короткое время обычно входили и вот, однажды, вошли в состав одного из конных корпусов генерала К-а. Предстояло овладеть сильно укрепленной высотой 393 (кажется так). Сближение с противником и подход к этой позиции предполагалось произвести ночью, а с рассветом приказано было начать самый бой. Однако, по каким-то соображениям, или недоразумениям высшего штаба, пластуны в полной боевой готовности простояли в лесу всю ночь, а с рассветом приказано было идти в наступление по совершенно открытой местности.
Не смутило пластунов и это обстоятельство. Спокойно и уверенно они под сильным огнем противника, подошли к проволокам, местами в двенадцать рядов, по своему способу забросали ее бурками и взяли высоту, прошли до артиллерийской коновязи, которую австрийцы в поспешном отступлении оставили вместе с лошадьми, когда было получено приказание отойти назад, в лес, с которого было начато наступление.
Как известно, всякое отступление влечет за собою потери в несколько раз превышающие таковые при наступлении, т. к. применение к местности и использование закрытий почти исключается, но пластуны имеют еще один органический и природный обычай, весьма увеличивающий эти потери. Они никогда при отступлении не оставляют на поле боя своих раненых казаков и офицеров. Понятно, что когда раненого несут два и до четырех человек, получается группа, а австрийцы имели так много артиллерийских снарядов, что охотно открывали огонь и по таким группам. Чуть же пластуны отойдут и закрепятся на новой позиции, в первую же ночь найдут и повытаскают с поля сражения всех своих убитых, а там, в хозяйственной части батальона, их забьют в гроб и поездом отправят на Кубань, куда уже заранее, в управление отдела, послана телеграмма об их приеме. Опасен и убыточен был этот обычай пластунов, но начальство терпело, не решаясь трогать эту, как-никак величественную и трогательную казачью традицию. Не похвалят после и в станице, если оставить убитых в руках противника.
Бой кончился, закрепились. К концу второго дня только удалось произвести точный подсчет убитых и раненых и числа оставшихся и израсходованных патронов, — всего того, что обычно после такого боя требовалось выполнять. Огневой бой так и не прекращался все эти дни. Прибыли и были распределены прибывшие с Кубани пополнения.
На третий день командир корпуса объезжал тылы позиции. В свите были и вызванные для этого командиры батальонов. Ехали по просекам густого леса. Вдруг, впереди ехавшего в голове этой кавалькады графа, промелькнуло и спряталось в заросли что-то серое. «Стоп! Держи! Дезертир!..» закричал граф. Конвой быстро спешился и окружил спрятавшуюся фигуру.
Ее вывели и поставили перед начальством. «Ты это куда же?! А! Говори!» грозно спросил начальник. Фигура стояла и смущенно молчала.
«Что же ты молчишь, Луника, — узнал фигуру командир батальона. Куда это ты на самом деле?» — «На пэрэвьязочный иду, та оце напоровся на начальство, хотив по пластунськи нэпомитно черэз хмэрэчу пролизты, та оця культяпка проклята дуже мишае», отвечал казак, показывая на правую руку, которая от локтя до кисти в несколько слоев была обвязана полотнищем походной палатки, представляя из себя действительно какую-то бесформенную куклу.
«А это что же у тебя?» спросил граф.
«Та ось кысть рукы мэни одирвало, оце як наступалы на высоту 393».
«Что же ты там сидел в сотне все эти три дня?»
«Та звода никому було пэрэдать», отвечал взводный урядник Луника, «а сьогодня прыйшлы пополнение, и козакы, и урядныкы, и офицеры, ну командир сотни и прыказалы мэни сдать звод новому, а мэни иты на пэрэвьязочный пункт. Я и йшов, а як побачив вэлыкэ начальство, стало мэни совисно, що нэ в форми та в грязюци, ну я и шмыгнув у хмэрэчу».
«Казаки всегда затаивают болезни в мирное время, а в отчетностях после боев всегда число убитых и раненых показывают меньше действительного», сказал начальник штаба. «Может быть оно и так, только вот во всем мире не найти вам равного нашим казачьим войскам, а если найдете, так я вам в ноги поклонюсь», с горечью подумал командир батальона, уверенный, что корпусной непременно тут же поздравит Лунику с Георгиевским крестом. А он молча проехал дальше.

II. Обмен гостинцами
По четыре и более месяца сидели пластуны в окопах на Галицийском фронте во время позиционной войны. Окопы противника в 400—600 шагах. Ни одна ночь не проходила без того, чтобы каждая сотня не высылала свою разведку к заграждениям австрийцев, — то для захвата часовых, - то для снятия рядов проволочки, чтобы знать какая она, а то просто так, для развлечения.
Ночью всегда неумолчно трещал ружейный и пулеметный огонь из австрийских окопов, и местность между окопами ярко освещалась ракетами. Пластуны же никогда не стреляли без надобности, а ракет и вовсе не имели.
Неподвижность и безделье были особенно досадны днем. Отражалось это и на здоровье казаков.
Были и «разнообразия». Вот вылезет на австрийском окопе огромный солдат и кричит к нам: «Эй, казаки, идите к нам, у вас патронов нету!» А из наших окопов сейчас же посылается ответ: «Ну, так що?.. Патроны нам скоро пидвэзуть. А от у вас хлиба нэма и вам його нэ пидвэзуть, бо у вас його и бэз вийны нэ було».
Часто командиры батальонов посещали стоящие сзади батареи, обменивались перспективными съемками, намечали цели одними номерами, а с наблюдательного пункта осматривали в прекрасные цейсовские дальномеры тылы позиции. Однажды как то один из командиров увидел, что из австрийских окопов вышли два солдата, неся огромную, по-видимому тяжело нагруженную корзину. Они донесли ее до середины разделявшего враждебные окопы пространства, поставили ее и ушли в свои окопы. Тот час из наших окопов вышли дни пластуна. Они подошли к корзине, взялись и понесли к себе. Приметив хорошенько сотенный участок позиции, на котором произошло это, командир батальона спросил у командира сотни объяснение.
«Что поделаешь, господин полковник, отвечал тот. Однообразие, бездеятельность и неподвижность стали утомлять людей. Ночные разведки уже перестали действовать на нервы. От всего этого, да еще при изобилии хлеба и сытости пищи у казаков даже желудки стали слабо варить. Вот как-то австрийцы вынесли корзину, полную бутылок разных вин, коньяка и спирта. Казаки, конечно, тотчас же взяли ее к себе, доложили мне, а в обмен за это мы набили эту корзину остатками хлеба и отнесли ее на условленное место. Видно, очень это понравилось австрийцам, — каждое утро у нас и происходит этот обмен. Я все это взял к себе и даю сотне по стаканчику вина или по рюмке спирта или коньяка и замечаю, что это хорошо помогает. И люди как-то веселее выглядят и с желудками лучше. Так и доктор наш находит. А доложить об этом Вам, как-то все не приходилось, не находил случая».

III. Два Рождества
В австрийских окопах встреча Рождества. Едва наступила ночь, тихая и темная, у них в окопах слышится музыка, где торжественная, где и веселая. Против обыкновения, с их стороны ни одного выстрела. Долго, молча, терпели это пластуны.
«Гаврыло, просы ты!» — «Hи, иды ты!» — «Ну, що там такэ?» услыхал их урядник Хижняк. «Дозвольтэ, г. уряднык, до окonив австрийськых пидповзты, дуже цикаво, що воны там роблять. Та може якоюсь и музыкою розживэмось, дывиться, як шпарять, а у нас ничогисинько нэма..,» — «Пидождить, ось спытаю к-ра сотни, то я и сам з вамы пиду».
Четыре пластуна, с урядником Хижняком во главе, через полчаса пошли к неприятелю. Снять замечтавшегося часового из его ямы, обнесенной проволокой и выдвинутой за 50 саж. вперед окопов, не составляло труда. Потом, связавши и заткнувши рот пленнику, группа поползла к самым окопам. Австрийцы веселились, как вдруг четыре ручных гранаты лопнули в самой середине веселой компании, а с бруствера влетели четыре черта. Кто еще из них уцелел, замерли от страха. А пластуны схватили гармошку и скрипку и исчезли во тьме.
Отошли двести шагов. «А ну, покажить, що Бог послав». Оказались: у одного лады и верхняя доска с гармошки, а у другого гриф от скрипки с колками и струнами. «Оце так добыча, 6иcoви нэвиры и взять ничого до дила нэ зумилы»... бурчал Хижняк. «Ще добре, що хоч часового зняли»...
Через две недели наступило наше Рождество. С Кубани, где старики, а где и наши бесстрашные казачки привезли казакам гостинцы целыми вагонами. Сало и «бурсачки», этот исконный походный «консерв» казачий, копченых и соленых гусей, уток, колбасы. Все это еще днем доставили в окопы. Пришли туда старики и жены. Только что смерилось, не успели казаки и лба перекрестить да сесть разговляться, как вот тебе, очередь за очередью, полетели в наши окопы артиллерийские снаряды, затем еще и еще, по всем окопам началась канонада. «Господы Иcycэ, маты прэсвята Богородыця!» крестились бабы... Отомстили австрийцы нам и испортили Рождественскую ночь, хотя, слава Богу, обошлось это без потерь для нас.
«Ну, что, казачки, понюхали пороху?» — «У-у-у, родимец их забей... да как вы тут живете, в страсти такой», отвечали весело те. «А вы нам отпустите мужьев наших в обозы, а завтра мы и домой, нехай они сами тут свое дело делают, а у нас дома свое дело, дети, хозяйство, а тут еще тебе глаза пушками повыбьют или такую шишку набьют, что и домой не довезешь», шутили бабы с командиром сотни...
(журнал «Вольное казачество» № 55 стр. 13-14)

Репетиция перед Новороссийским кадетским корпусом

Казачья композиция в Абинске. По всему краю подобные стоят

Новый памятник губернатору Черноморской губернии Волкову

Вид из Новороса на Кабардинку в марте 2019

Роботы по улице Крестьянской,1 в Новоросе

Мох на старом карьере в Новороссийске

Новороссийск

Khata kazaka in Gelendzhik

Добрэ колы морэ биля хаты чи рэсторана

Очень смешной клип

LOS COLORADOS - What I Like About You /The Romantics cover/

смотреть



Абсурдоперевод:

Дегустанцы, дегустанец, дегустанка.

Гололедица — Стриптизерша