Щербина Ф.А.

Пережитое, передуманное и осуществленное

Том 4

Краснодар, 2013

Стр. 291-292

(цитаты)

На первом же сходе, когда зашла речь о стеснении в сенокосных угодьях, Кудряш сказал замечательную речь, взволновавшую бед­няков и доведшую до белого каления станичного атамана и партию «дукачей».

– Чи довго мы будэмо сопить носамы, – начал свою речь Кудряш, – чесать патылыци та ловыть гав, а хуторянэ та дукачи загрэбать общест­венни зэмли та занимать луччи миста? С якой стати бидни люды остаются бэз зэмли, колы еи богато и на всих хватэ? Чудно, братци, якось у нас дило вэдэться. Мали диты – и ти, кажеться, знают, шо нэ годыться так распо­ряжаться общественным добром, як це у нас вэдэться. Скажем прымир­но так: хто у нас в станыци хозяин? Отаман? – Ни; мы его выбираем; вин наш распорядитель. Пысарь? – Его мы наймаемо. Паны-охвэцеры? – Им дано в строевий служби начальствовать. Так хто ж у нас главный хозя­ин? – Хозяин – сами мы, козакы, вся громада. Чого ж вы, братци, мовчитэ на сходах, нэначе воды в рот понабрали, колы дуже добрэ знаетэ, что нэ слид так шинкувать зэмлю, як у нас ею шинкують? Чи вы боитесь разгнивать тих, у кого туги кэшени та довги рукы? Чи може на сходи ваши собствэнни языки до горла попрылыпалы? Вы – громада, вы дайте распорядок, як зробыты, шоб всим зэмли хватало и шоб бидни люды нэ тэрпилы нужды, а богачи нэ захватувалы зэмли через край и бэз миры.

И Василий Кириллович подробно развил ту мысль, что следует ограничить чрезмерные захваты общественной земли сильными хозя­евами. На первый раз он предложил две меры: назначить сенокошение с определённого числа и косить первые две недели сено собственными силами без наёмных косарей; за нарушение же этого распоряжения от­бирать сено в станичное правление на содержание общественных тро­ек. Вторая мера должна была состоять в том, что все, кто имел более двух пар волов, трёх коров, шести штук молодняка и двадцати овец, должны платить в общественный доход по пятьдесят копеек с каждой лишней сверх нормы головы крупного скота и по десять копеек – с головы мелкого.

Поведение на сходе Кудряша и его длинная речь были до того новы, непривычны и неожиданны, что ни станичный атаман, ни во­ротилы-богачи не нашлись сразу, как им быть, и не догадались вовре­мя остановить оратора. Бедняки же с затаённым дыханием слушали смелую речь Кудряша и, как только он перестал говорить, дружно закричали:

– Постановыть так, як каже Василий Кириллович Кудряш!

Началось обсуждение предложений Кудряша, и первое из них прошло без изменения подавляющим большинством голосов. Когда же коснулась речь второго, богачи стали с жаром возражать и нападать на выступавшего как на человека малоимущего и потому необдуманно желающего внести смуту в общество. Василь Кириллович не остал­ся в долгу и, отстаивая своё предложение, отпустил несколько едких острот по адресу противников. Но тут уж станичный атаман заволно­вался и, подняв руку вверх, торжественно провозгласил:

 – Прэчестуюсь, прэчестуюсь, господа! Урядник Кудряш…

– И кавалер, – прибавил Василь Кириллович, указывая на свои кресты.

– И кавалер, – как эхо, повторил за Кудряшом немного растеряв­шийся атаман, причём в задних рядах схода послышался сдержанный смех, – поносэ почетных стариков и возмущае сход…

– Як же я возмущаю сход? – в свою очередь энергично заговорил Кудряш. – Чуетэ, братци, шо вам кажуть? Кажуть, шо будь-то говорыть правду та заботиться о бидних людях значит мутыть сход!

– Прэчестуюсь, прэчестуюсь! – вопил станичный атаман, разма­хивая руками. – Не позволю уряднику Кудряшу говорить…

Но тут уже поднялся такой гвалт, за которым не слышно было ни атамана, ни Кудряша. Противники стали «лавой» наступать друг на друга, и споры едва не окончились рукопашной. Чтобы прекратить беспорядки, станичный атаман ушёл со схода и заперся в присутствен­ной комнате. Здесь он велел снять красное сукно с зерцала и сел перед ним. Он опасался, что расходившиеся не на шутку бедняки ворвутся в присутствие и произведут над ним насилие.

Того же дня вечером станичный атаман, после предварительного совещания с писарем и воротилами схода, сел на тройку и поскакал в «отдел». Скоро, впрочем, он воротился из города, и так как показывал видом, что ничего особенного не случилось, то на обстоятельство это станичники не обратили внимания. «Ездил, значит, по начальству», – говорили казаки – и только. В действительности же атаман ездил затем в отдел, чтобы навести справки, имеет ли он право посадить под арест урядника, награждённого «Георгием». Получив от одного из писарей удовлетворительное разъяснение и распив с ним полдюжины пива, он возвратился домой.

ссылка на источник

 

Макаренко П.Л.

 

Трагедия Казачества

 

(Очерк на тему: Казачество и Россия)

 

ЧАСТЬ V

 

(Апрель-ноябрь 1920 г.)

 

Глава XII

 

(цитата)

 

 

Сравнительно легко осуществленный большевиками в октябре-ноябре 1917 г. государственный переворот в Великороссии, казалось, убедительно говорил о том, какой популярностью там пользовалась советская власть. Действительно, русские контрреволюционные силы не могли удержаться на настоящей русской территории, а тем более, не смогли на той территории организовать сколько-нибудь заметное народное антибольшевистское движение. Замечательно, что русские контрреволюционеры, как на Востоке, так и на Юге в 1918-1919 г.г. гнездились на Казачьих Землях, стремясь в своих интересах использовать казачье освободительное движение.

В этом отношении ничего нового не могла придумать и русская контрреволюция во времена Врангеля. Пользуясь значительной удаленностью Крыма от Москвы; пользуясь тем, что в Крым можно проникнуть по суше только с севера через узкие проходы, а с трех сторон Крым надежно прикрыт морями и флотом; пользуясь тем, что большевики были тогда заняты войной с Польшей, опираясь на казачьи дивизии, ген. Врангель смог в мае-июне высунуться из Крыма в северную Таврию и побеждать наскоро сколоченные и наспех пополняемые большевистские дивизии…

Попытка же Деникина подняться к городу Орлу имела лишь кратковременный успех. В октябре 1919 г. в операциях Орловской, Курской, Воронежской и Касторинской красные быстро убедили «белых» в том, что первые, а не вторые, не Деникин, а Ленин являются хозяевами на действительно русской земле...

И покатился Деникин на юг без остановки, увлекая за собой и казачий фронт... В растерянных глазах «белых» быстро замелькали Курск, Харьков, Полтава, Славянск, Киев, Екатеринослав, Херсон, Николаев, Одесса...

Опомнились они только в Крыму, к тому же прикрытом и Донской конницей ген. Морозова...

А Казачество... с белой Россией не пошло, но... самостоятельно организовать охрану своей земли не сумело. Естественным следствием было то, что на Казачью Землю ввалились силы красной России. Наиболее, яркие, отборные силы русской контрреволюции сконцентрировались в крымской бутылке...

Для этих сил ген. Деникин, с его расплывчатой, колеблющейся, бродящей в политических потемках русской кадетской партии, политикой, уже не подходил. Его заменили Врангелем. Энергичная, кипучая работа Врангеля из остатков дивизий Деникина скоро сколотила 10-20 тысяч бойцов, кроме казаков, стремившихся и живших исключительно одной мечтой — пробиться в Родные Края и потому, понятно, державшихся крепко своих казачьих частей...

 

Стр. 13-14

10 июля 1938 года

журнал «ВК»

245-й номер

 

Первенцев А.А.

 

Над Кубанью

 

— Это было еще до того, как ходили мы на турецкую войну, — начал Харистов, полуобняв своих юных друзей, сразу же притихших, — собрались мы, молодые казаки, погулять в мирных аулах. Войны давно не было, силу девать было некуда, в табунах выпасывались кони-резваки, и ходили они без боевого дела, теряли свои достоинства. Тогда уже строго было за набеги, но имели мы причину. Абречил по линейским станицам молодой сын князя Султан-Гирея и год назад, под спасовку, угнал из станичного табуна косяк лошадей, вместе с ахалтекинской кобылой, которую отец Большака добыл в песчаной Хиве. Знаменитая была кобылица, и по приговору общего сбора разрешили назвать ее по имени кургана Золотой Грушкой. Обидел князь не только хозяина, но и всю станицу, послали жаловаться на князя Большакова отца и в отдел, и в область к самому наказному атаману казачьего войска. Ничего не получилось с тех жалоб. Имел Султан-Гирей заручку и в отделе, и в области. Как-никак был абрек княжеского звания, и трудно было с ним судиться простому казаку. И вот решили мы сами отнять кобылицу у князя. Поклялись на клинках, что не выдадим друг друга, и темной ночью вплынь перешли Кубань, обминули сторожевую заставу у Ханского брода. Всю ночь скакали, угадывали север по дубам и камням. Пересекли три реки: Чокрак, Фарс, Айрхи — и ранней зорькой достигли Лабы-реки и аула Улляпа. Аул стоял на Лабе, напротив высокого берега, на котором Тенгинское поселение, а моста тенгинского тогда там еще не было. Мы узнали их повадку, черкесов этих, пели их песни — и свободно добрались до княжеского дома. Знали мы, что прятал Султан-Гирей Золотую Грушку в каменном сарае, напротив своей сакли. Подкрались мы осторожно к сакле, даже собак не побудили. Окружили ее, легли у дверей, а Федор Батурин, старший братан Луки, подполз к сараю, замок скрутил и вывел кобылицу. Почуяла своих Золотая Грушка, подала голос. Зажал храп Федька, а она поднялась дыбки и опять заржала: хозяина требовала. Кинулся тогда к ней Большак, сам не свой, успокоилась Золотая Грушка, но тут видим — в сторожевом глазке огонь мелькнул, и — выстрелил князь из сакли. Пуля миновала Большака, зато достала Федьку. Поднялись собаки, а за ними аул. Схватил Большак Федьку, кинул на Золотую Грушку, подхватил своего коня, и мы пошли наутек, вниз к Лабе. Широкая Лаба-река, берега луговые, заливные до самого аула. Ладно бы добраться до реки, а там поминай как звали, для казака абы в воду окунуться. Дружные черкесы стрельбой подняли всполох, улицы закупорили, решили закапканить нас живьем. Видим, уходить некуда, сбились мы в кучу, кони храпят, беспокоятся.

— Уходите вразброд, — приказал Большак, — сборное место на том берегу у Тенгинки.

 Верное было приказание, потому что по одному легче проскользнуть, кучка всегда заметная, а один всадник теряет примету. Повернулись трое из наших, перемахнули каменную загорожу и ушли.

 «А ты чего?» — спросил меня Большак. «Не могу тебя одного бросить». — «Как хочешь. Будем пробиваться вместе». А сам Федькино тело поперек седла держит, ссовывается Федька, а он его прилаживает, чтобы удобнее. — Заметив удивленный взгляд ребят, дед понимающе кивнул и улыбнулся: — Думаете, почему тело не выкинули? Нельзя. За каждого ответственный старший. Горе было б Большаку, если бы вернулся с набега без Федьки, живого или мертвого. Позор лег бы на три поколения Большаковой семьи.

Начали травить нас по аулу. Куда ни кинемся, пулями встречают. Прижали нас к каменной стенке возле мечети, некуда деваться. Разогнались, взяли стенку, и радостно сразу стало, — думаем, теперь вырвемся. Дорога упала лугом за скирдами, а там Лаба. Большак впереди, повернется ко мне, вижу — смеется, а Золотую Грушку по шее треплет, выручила, мол. Вдруг от реки стрельба: и там черкесы. Крутнули мы к скирдам, знаем, что скирду пуля не прошибет. Спрыгнул Большак на полном скаку, Федькино тело арканом сдернул и к себе поволок. «Пускай коня!» — закричал мне. Конь у меня был — никому в руки не давался, за сто верст домой приходил. Соскочил я, дал коню направление и урезал плетью. Пошел мой конь следом за Золотой Грушкой. За Лабой казачьи поселения, увидят казацкого коня, приплывут на помощь, выручат. Тогда за набеги казаков уже судили, да лучше суд, чем черкесский кинжал. Подлезли мы под скирды, закидали Федьку сеном, ждем. Нас заметили. «Лезай на скирду, закопайся, может быть, останешься, — говорит Большак. — Золотую Грушку сохранишь. — Поцеловались мы. — Обязательно Золотую Грушку сохрани, видал я — подалась она вихрем к Лабе-реке». Я уполз, а Большак отстреливаться начал. Взобрался я на скирду, сено подо мной — шу-шу — и полезло. Чую, под ногами щенята пищат, оказывается, попал в собачье гнездо. Продрал я дырку в сене, вижу — стреляет Большак. Зову его, а он повернулся ко мне страшным лицом. «Васька, богом молю, схоронись, не то убью». Не надо было Большаку отстреливаться, может, судом бы отделался, да удержать было трудно. Подвалил он черкеса, зашумели азияты, кинулись скопом, в плен взяли Большака. Ловили они двух, и двух поймали, одного живого, другого — Федьку — мертвого. Пересидел я и ушел к ночи, а Большака не видел больше, засамосудили его. Тягали меня за проказу, все общество откуп дало, освободили.

 

Степанов Г.Г.

 

Закат в крови

 

Салон-вагон, куда вошла Глаша, оказался превращенным во что-то среднее между рабочим кабинетом и спальней. Здесь были кровать красного дерева с ажурными накидками на белых пышных подушках и покрывалом, мягкий кожаный диван. Полы вагона устилали ярко-красные текинские ковры. На окнах желтели шелковые шторы, из-за них чуть-чуть розовела ранняя зорька, широко разгоравшаяся над степью. Вдоль стен стояли тяжелые дубовые кресла. В простенках между окнами висели новые черкески разных цветов, кинжал и шашка в золотой оправе, белая папаха и черная шапка-кубанка. На столике с изогнутыми ножками, красуясь громадной разноцветной трубой, блестел граммофон ручкой и диском, обтянутым никелевым ободочком.

Посреди вагона, за письменным столом — тоже красного дерева — сидел плотный, коренастый, ладно скроенный смуглый человек в серой черкеске.

 Когда Невзоров представил ему Глашу, он, держа руку на рукоятке кинжала и не поднимаясь из-за стола, исподлобья взглянул на вошедшую и коротко назвался:

 — Сорокин!

 И потом, глядя на Глашу тяжелыми глазами, глухо проговорил:

 — Моя разведка подтвердила ваше сообщение. Филимоновцы ушли из Катеринодара. Это хвакт. Я сейчас прикажу отправить вас в Тихорецкую к товарищу Автономову. Передайте ему, что я с доблестными войсками своего фронта к восьми часам утра уже буду в Катеринодаре. Пущай туда приезжает ко мне.

— Иван Лукич, — обратился Невзоров к Сорокину, — я приготовил для Алексея Исидоровича небольшую оперативную сводку. Может, и вы подпишете ее?

 — Хватит и одной твоей росписи! — Сорокин поднялся из-за стола и, взмахнув широким рукавом черкески, протянул Глаше руку. — Счастливого пути. До побачення в Катеринодаре!

И поезд пришел в Екатеринодар, когда наступили поздние сумерки.

 — Ну, екатеринодарка, проводи нас пешком, — предложил Автономов, — посмотрим, что делается в городе.

 — А как же моя лошадь? — забеспокоилась Глаша.

 — Завтра возьмете, а пока пусть постоит с нашими, — успокоил ее Гуменный.

 Небольшая свита главкома гуськом прошла через пустой вокзал и вышла на безлюдную привокзальную площадь, полуосвещенную редкой цепочкой фонарей.

 Считанные часы отсутствовала Глаша в городе, но оттого, что прошедшие сутки наполнены были событиями значительными, принесли массу сильных впечатлений, вчерашний день казался уже далеким.

 Теперь город походил на улей, в который влетел густой, шумный, ликующий рой. Это сходство усиливалось и посвистом, и гиком, и песнями, и музыкой шедших по его улицам красногвардейских отрядов.

 Большинство солдат шагало шумными ватагами по тротуарам, неся винтовки кто под мышками, кто за спинами прикладами вверх.

 Глаша обостренно зорко приглядывалась ко всему и чувствовала себя даже каким-то организующим началом, от которого будет зависеть общий строй новой жизни. Ей хотелось знать: куда и зачем бешеным галопом проскакали конные моряки с развевающимися по ветру ленточками бескозырок, почему на площади перед цирком братьев Ефимовых расположилась рота китайцев, одетых в стеганые ватные куртки, откуда взялся батальон латышей, идущий вверх по Екатерининской?

Компания подвыпивших солдат ловко выкатила из двора пивоваренного завода Ирзы громадную, сорокаведерную, бочку, поставила ее на попа и, выбив прикладами винтовок дно, принялась черпать котелками и пить бурно пенившееся пиво.

 — Что будет, когда они перепьются? — Глаша подбежала к Автономову. — Нельзя ли прекратить разгром завода?

 — Ну, пиво, куда ни шло, — сказал Гуменный, — а вот на Котляревской улице — водочный завод, и некоторые красногвардейцы устремляются туда, — обеспокоенно добавил он.

— Ладно, — решил Автономов, — прикажу Сорокину направить сюда бойцов. Пусть спустят пиво и водку в кюветы!

 Приотставшую Глашу догнал долговязый Макс Шнейдер:

 — Вы слышали, что он сказал? Как можно веселое зелье — и в ямы?

 — Революционный порядок должен быть превыше всего! — не поддержала его Глаша.

 — Ерунда! — отрезал Макс. — Бояться пьяной муры — это значит не видеть в полном развороте народно-революционной гулянки. Я, как международный коммунист из Америки, стою за кагал в большом масштабе. Без вальпургиевых и варфоломеевских ночек с музычкой и чечеткой на сто колен не развернешь революцию на всю катушку.

— Вы это всерьез? — Глаша остановилась. И, внимательно оглядев верзилу, подумала: «И это ближайший сподвижник Автономова?!»

 — Чем веселее трам-тарарам, тем сподручнее трясти буржуазию! — объяснил Макс Шнейдер и тоже оглядел Глашу с ног до головы. — А у вас, елки-палки, фигурка нотная и глазки занозистые. Хотите, я вас сделаю козырной пупочкой и сегодня же для вашей красоты достану кое-что шикарное, пошитое по парижской моде?

 — Послушайте! — возмутилась Глаша. — Я сейчас же скажу Алексею Исидоровичу, что вы не революционер, а, скорее, одесский апаш.

«Надо об этом типе рассказать отцу!» — решила она.

 Красногвардейцы, шедшие по улице, были одеты по-разному — кто в серых шинелях и шапках, кто в полушубках, кто в длиннополых штатских пальто. Но почти все были опоясаны крест-накрест пулеметными лентами. У многих на поясах болтались ручные гранаты.

 Среди красногвардейцев шныряло уже немало городских парней в кепках, кургузых пиджаках, с револьверами, засунутыми за пояса.

 Все магазины были наглухо закрыты. Лица рабочих, балагуривших у ворот домов, были озорно-веселы.

На углу Бурсаковской, прямо на тротуаре, за киоском лежал труп бородатого толстяка в жилетке, расстегнувшейся на высоком косом брюхе.

 — Буржуй! — на ходу определил Макс Шнейдер.

 — Почем знать? — не поверил Гриненко, адъютант Автономова, рослый поджарый парень, с густым вьющимся чубом, свисавшим из-под шапки на белесые, слегка сросшиеся брови.

 — А не видишь по комплекции?

 — Кто ж его скосил?

 — А надо бы на каждом углу положить по такой туше, — ерничал Шнейдер. — Тогда екатеринодарская публичка будет посговорчивей при изъятии ценностей.

На углу Красной, у широкой зеркальной двери гостиницы «Большая Московская», стояло несколько солдат, увешанных ручными гранатами. Видимо, они были предупреждены, так как при виде Автономова тотчас же почтительно расступились.

 В большом ресторанном зале гремел духовой оркестр и шло шумное веселье. Меж раздвинутых столов, посредине зала под хлопанье ладошей лихо носился сам Сорокин. Он плясал «Наурскую», скрещивая то над головой, то перед собой, то меж ног кинжалы. Полы его черной черкески развевались, серебряные газыри сверкали, темный чуб густых волос то взлетал, то рассыпался по лбу, закрывая брови и глаза. От кинжалов, ударяемых один о другой, отскакивали искры.

В такт бешеным звукам музыки Сорокин ходил на носках остроносых легких кавказских сапог, отчаянно звеня кинжалами. Но, увидя Автономова и Гуменного, оборвал пляс, с маху воткнул кинжал в пол.

 — Главкому ур-ра-а! — Он обернулся к оркестру. — Туш!

 Все повскакали с мест, подняли над головами стаканы.

 — Ура-а!

 Оркестр грянул туш.

 Любопытный ю-чуб проект 

С ИХНЕГО НА НАШ (The Hollywood Reporter)

Круглый стол с актерами: Уилл Смит, Сэм Джексон, Марк Руффало, Бенисио дель Торо, Майкл Кейн, Джоэл Эдгертон

Круглый стол, режиссеры: Мел Гибсон, Дензел Вашингтон, Оливер Стоун, Дэмьен Шазелл, Барри Дженкинс

Круглый стол с комедийными актерами: Джим Керри, Саша Барон Коэн, Дон Чидл, Тед Дэнсон и др.

Круглый стол с актерами: Том Хэнкс, Де Ниро, Адам Сэндлер, Шайа Лабаф, Адам Драйвер, Джейми Фокс

Круглый стол музыка для кино: Тимберлейк, Стинг, Alicia Keys, Pharrell, John Legend, Tori Amos 

 Высадка черноморцев на Тамань

 

Макаренко П.Л.

 

Трагедия Казачества

 

(Очерк на тему: Казачество и Россия)

 

ЧАСТЬ V

 

(Апрель-ноябрь 1920 г.)

 

Глава XII

 

(цитата)

 

Не лучше обстояло дело и с мероприятиями врангелевского правительства в области хозяйственной жизни населения. Это правительство «как будто умышленно создавало себе среди населения злейших врагов».

Кардинальным вопросом, например, для таврического крестьянства являлся вопрос о реализации хлеба. Хлебная политика крымского правительства коренным образом затрагивала самые жизненные интересы населения...

У населения накопилась масса нужд в самых необходимых товарах. Обосновавшись в Крыму, Врангель не имел никаких запасов и мог существовать лишь на валюту, получаемую от вывоза шерсти, табаку и, главным образом, хлеба. Экспорт хлеба Заграницу имел колоссальное экономическое и политическое значение. Понятно, что крымское правительство выколачивало все, что можно было у крестьян выколотить, и везло заграницу. Вокруг вывоза хлеба, которым расплачивалось в Крыму за поставки и товары, царила вакханалия спекуляции, в которой принимали участие и лица, занимавшие самые ответственные политические посты. В Крыму и заграницей возникает ряд новых акционерных предприятий, под флагом которых действуют одни и те же лица.

Самый способ закупки хлеба вызывал у крестьян глубокую ненависть к контрагентам крымского правительства...

Крестьяне, которые ощущали острую нужду в товарах, отказывались продавать хлеб интендантству, платившему деньгами по очень низким твердым ценам.

Интендантство запротестовало. Правительств тогда издало закон, в силу которого хлеб можно было купить только за деньги и лишь 25% общей закупки можно было выменять на товары. Деньги же крестьяне отказывались принимать, так как на них почти ничего нельзя было приобрести...

Крестьяне набрасывались на товары, как изголодавшиеся звери. Скупщики хлеба диктовали свои условия, невыгодные для крестьян по сравнению с мирным временем в 200 раз. Примерно: 13 вершков стекла обходились в Крыму для купца 96 рублей, а за них он покупал пуд ячменя, который стоил в Крыму 2.000 рублей. Эта операция по товарообмену давала 1200% барыша. Мало этого: такую прибыль имели кооперативы.

Частные же торговцы получали пуд ячменя не за 13 вершков, стекла, а за один. Вершок стекла в мирное время стоил 1/4 копейки. Таким образом, пуд ячменя стоимостью по мирному времени в 50 коп. крестьянин вынужден был отдавать за вершок стекла стоимостью в 1/4 копейки.

В конечном итоге, не говоря уже о насилиях воинских частей и администрации, у крестьян окончательно закрепилось убеждение, что их грабят, как красные, так и белые.

«И коммунисты нас разоряли, и вы нас разоряете! Разница только в том», говорили крестьяне, «что коммунисты просто у нас забирали, а вы у нас забираете за большие деньги, но нам даете товар за такие деньги, что хоть ложись и помирай. Сил нет никаких... одни грабили и другие грабят. Только ваши грабители грабят не только прямо, но и через обман: и деньги дают, и товаров уйму показывают, а мы остаемся и без хлеба, и без денег» («Конец, белых», стр. 85-87).

Врангель все делал для того, чтобы показать загранице, что у него лучше, чем было у Деникина, в действительности же ужас царил в его царстве. Ради чего же, в таком случае, проливалась кровь, за что тысячами гибли люди?!

За что умирали казаки и офицеры, входившие в состав его армии? Потери в боях были просто ужасны. Вот что по этому поводу говорит один из русских офицеров, служивших в ближайшем окружении Врангеля: ...«Еще самые первые дни наступления вырвали из боевого комплекта Добровольческого корпуса (позже — 1-й армии) свыше 23% всех людей, причем погибло и выбыло из строя более половины кадрового командного состава.

«Начиная с этого времени, старые добровольческие полки находились в беспрестанных почти боях. Были части, отходившие в резерв меньше недели, были не знавшие даже этого. Полки таяли с быстротой, не находившейся ни в какой пропорции с притоком мобилизованных внутри Крыма и Северной Таврии.

«К началу июля месяца свыше 80% боевого солдатского состава было пополнено из среды бывших пленных красноармейцев... Все это, как и полагалось, тщательно скрывалось. По «Вел. Россиям» (врангелевский официоз в Крыму) выходило, что потери нес один противник.

«Так же точно информировалась и заграница... Всякая попытка правдиво описать быт фронта пресекалась железной лапой цензуры, ряды которой сплошь почти состояли из анекдотических персонажей. (Все должно было обстоять гладко и по принципу — «никаких происшествий не случилось». А происшествия, полные неизбывного трагизма и самопожертвования, шли своим чередом.

«Ряды бойцов таяли и таяли... Генерал Кутепов еще в середине лета телеграфировал непосредственно Врангелю о полном почти уничтожении кадрового состава добровольческих полков, о пополнении их исключительно пленными красноармейцами, о низком культурном уровне присылаемых на укомплектование из тыла офицеров. Генерал Кутепов обращал внимание главнокомандующего, что такое положение вещей грозит самыми серьезными последствиями... Но командование, связанное по рукам и ногам непрекращающимися боями, лишено было фактически возможности изменить создавшееся положение.

«Части несли потери все большие и большие и перебрасывались в разные места фронта все чаще и чаще. Становилось ясным, что такая стратегия Тришкина кафтана рано или поздно до добра не доведет (А. А. Валентинов: Крымская эпопея. «Архив русской революции», т. V-й, стр. 41-42).

Сравнительно легко осуществленный большевиками в октябре-ноябре 1917 г. государственный переворот в Великороссии, казалось, убедительно говорил о том, какой популярностью там пользовалась советская власть. Действительно, русские контрреволюционные силы не могли удержаться на настоящей русской территории, а тем более, не смогли на той территории организовать сколько-нибудь заметное народное антибольшевистское движение. Замечательно, что русские контрреволюционеры, как на Востоке, так и на Юге в 1918-1919 г.г. гнездились на казачьих землях, стремясь в своих интересах использовать казачье освободительное движение.

В этом отношении ничего нового не могла придумать и русская контрреволюция во времена Врангеля. Пользуясь значительной удаленностью Крыма от Москвы; пользуясь тем, что в Крым можно проникнуть по суше только с севера через узкие проходы, а с трех сторон Крым надежно прикрыт морями и флотом; пользуясь тем, что большевики были тогда заняты войной с Польшей, опираясь на казачьи дивизии, генерал Врангель смог в мае-июне высунуться из Крыма в северную Таврию и побеждать наскоро сколоченные и наспех пополняемые большевистские дивизии.

Стр. 13