8-я часть
Кокунько П. И.
Наше прошлое
(Очерки)
Часть военная (дисциплина)
В общем, как видно из изложенного в предыдущих номерах журнала, дисциплина среди казаков, т. е. выполнение служебных приказов и распоряжений, имеющих значение для боевой службы, стояла очень, очень высоко, но к чинопочитанию, которое в армии считалось нераздельным с дисциплиной, казаки относились очень легко. Даже после сравнения казачьих офицерских чинов с армейскими, дело в этом отношении мало подвинулось вперед. Ему мало придавали значения даже в атаманство Завадовского. Самые рассказы и анекдоты, приведенные для примера, имевшие более школьнический характер протеста, показывают, насколько «легко» и иронически относились казаки к этим требованиям начальства. Так продолжалось дело пока не появились на сцене «паничи», выступившие проводниками армейских требований.
Казачество всегда высоко ценило просвещение и заботилось о нем. Когда была открыта Черноморская войсковая гимназия, то для удобства казаков, не живших в Екатеринодаре, где она находилась, при ней был открыт интернат, наименованный «благородным пансионом Черноморской войсковой гимназии», в который могли попасть только дети офицеров и чиновников. В пансионе был введен порядок корпусов для «обуздания», якобы, вольнолюбивой детворы и воспитания их «в духе благородства и военных доблестей». Подробно об этом будет изложено ниже. Здесь же упомяну только о том, что намерение это оказалось не достигающим целей и заглохло само собой, так что в 60-х годах прошлого столетия, когда я находился в этом пансионе, оно было воспоминанием, как о «предании старины глубокой». Мечта иметь «доморощенный рассадник знаний» рухнула сама собой... Для культивирования этого особого «фрукта» при русских кадетских корпусах учреждались особые войсковые стипендии, вместо того, чтобы расширять и улучшать свою собственную гимназию.
9—10 лет дети отдавались в корпуса, где и оставались безвыездно до окончания курса, теряя всякую связь не только с казачеством, но и с семьей. Возвращались они в Войско офицерами, совершенно чуждыми казачеству, а некоторые даже и совсем не возвращались, предпочитая служить в армии, оставаясь, таким образом, совсем потерянными для Войска. Может быть, это и лучше было для казачества, так как, возвращаясь офицерами, они вносили в его среду совсем чуждый взгляд и на службу, и вообще на жизнь казачества.
Таким образом, эти «панычи», как их называли казаки, являлись прекрасными проводниками идей общеармейских, далеких от таковых казачества, которое вообще не любило вторжения в свою среду постороннего элемента, в том числе и этих «паничей»; их они называли «перевертнями».
Были, конечно, и среди этих «паничей» натуры особенно стойкие, в которых крепко держалось впечатление детства и влияние родственников, особенно если последние отличались приверженностью к казачеству, «добрые казаки», любящие свою среду и впоследствии горячо отстаивающие интересы казачества. Были и такие, которые представляли собою, что называется «ни рыба, ни мясо» и мирились со всем, руководствуясь пословицей: «С волками жить, по-волчьи выть». Если такие попадали в среду крепкого казачества, они являлись такими же истыми казаками; если судьба бросит их под начальство, которое было предано армейским требованиям, то и они являлись ярыми проводниками этих требований.
Но были и такие, которые, попав в корпус, с увлечением предавались всем тонкостям его выучки и с фанатизмом старались проводить их в жизнь. Это был самый вредный элемент казачьего офицерства. Принимая во внимание не слишком уж высокую степень образования, даваемого кадетскими корпусами вообще, они не могли развиться настолько, чтобы понять суть казачества. Их однобоко развитый ум заставлял их придавать большое значение тем внешним признакам, которые считались необходимым условием хорошей дисциплины. Твердо усвоив афоризм, что в военной службе нет мелочей, ибо вся она состоит из мелочей, они не замечали его парадоксальности и не упускали случая показать это на деле. Это были приближенные к тем, которых казаки характеризовали одним словом: «сипа», первоначально относившимся только к армейским офицерам... Это у них сложилось понятие, что нижний чин «собака, цина тому — кабака» (нюхательный табак) и этой кабаке действительно приходилось жутко от них. Да и не только «кабаке», а часто и в семье они являлись чистым наказанием Божьим, требуя порядка и жизни в ней по «благородному». С этим вопросом нам придется еще встретиться.
К счастью для казачества, особенно фанатичные из этих «паничей» — выходили из корпусов в армию, и их все-таки было немного в Войске. Те же, которые оставались в Войске, находили особенную поддержку и покровительство наказных атаманов, не принадлежащих к казачьему «сословию». Благодаря этому обстоятельству, дело внедрения в казачьих частях «дисциплины» в объеме армейского устава пошло более ходко, особенно после окончания Кавказской войны и различных переформирований казачьих строевых частей.
Были уничтожены номерные конные полки и получили название по районам комплектования; пехотные батальоны названы пластунскими, а самые пластуны уничтожены. И казачьи части зажили уже армейской жизнью, со всеми прелестями армейской выучки и субординации. Если в них и сохранились еще кое-какие казачьи традиции, то благодаря поддержке их в этом отношении офицеров — природных казаков, получивших образование не в корпусах, а в своих учебных заведениях — особенно в Ставропольском казачьем юнкерском училище.
Трудно было этим последним противостоять общему течению, систематически направляемому высшим начальством к нарушению единства среди казаков. Увеличению этой трудности способствовало и то обстоятельство, что с течением времени в среду казачьих офицеров начали просачиваться и армейские, не принадлежавшие к казачьему «сословию», офицеры, ничего общего не имевшие с казаками. Эти шли уже, что называется «в чужой монастырь со своим уставом». Опираясь на свой авторитет, который, к слову сказать, существовал только в их воображении, и на покровительство высшего начальства в Войске, которое видело в них настоящих проводников армейских взглядов на службу и твердо старалось внедрить их в среду казачества. Между тем, в казачьи части шел далеко не лучший элемент русского офицерства. Сюда шло все то, что считалось почему-либо неудобным иметь в регулярных полках, или же искатели «свободы и вольности», которые, по их понятиям, заключались в разгулах и в свободном отношении к служебным обязанностям, или просто в пренебрежении ими. Особенно много этого пришлого элемента было в пластунских батальонах, где чувствовался особенно недостаток в офицерах, вследствие того, что казаки предпочитали службу в конных частях.
В конце концов, дело свелось к тому, с чего и началось: обвиняли казачью старшину в том, что она «даже пьянствует с рядовыми казаками». То же совместное пьянство получилось и тут, много позже, спустя 50—60 лет после этих жалоб. Была, однако, разница между прежним и теперешним пьянством. Тогда эти старшины не были, собственно говоря, офицерами; они делили чарку со своими младшими товарищами, когда этому представлялся случай и охота с обеих сторон; теперь же было иначе: «Веселитеся, ребята!» не потому — весело ли вам или нет, а потому, что «веселой наш командир»!.. А этот «веселой командир» не считался ни со временем суток, ни с усталостью казаков ежедневной работой, а, загуляв, среди ночи вызывал песенников, которые с просонков веселили его иногда до рассвета. В лучшем случае угостит и их водкой, этот «веселой командир», в худшем — обойдется и так. Чем не дисциплина? Это она требует «беспрекословного исполнения всякого приказания начальства», так как в этом приказании нет случая «упомянутого в своде военных постановлений»; даже и по толкованию генерала Драгомирова это допустимо, так как в этом приказании «ничего нет против царя». Не менее остроумные приемы употреблялись и для утверждения такой дисциплины. Встретит, например, такой «веселой командир» казака и огорошивает его таким приказанием: «пой, не думавши», или «пляши, не думавши». И казак, не взирая ни на место, ни на обстановку, должен действительно, «не думавши», выполнять это приказание, выкидывая разные коленца пляски или начиная во все горло орать песню. Трудно выдумать другое что-то для издевательства над человеком. К чести казачьих офицеров нужно сказать, что среди них только как печальное исключение попадались такие «веселые командиры». Да и не безопасны были для них такие «приемы» насаждения «дисциплины» — ведь он живет вне службы дома, бок о бок с теми, по отношению которых он допустил такое издевательство и при встрече с ним в станице ему приходилось краснеть перед ними или, еще хуже, платиться чем-либо более серьезным. Случаи этому были, и предупредительное начальство начало назначать потом офицеров в части, которые комплектуются не из тех районов, где живет офицер. Все, что было худшего в деле «насаждения дисциплины» — все было наносное, принесенное нашими «просветителями», которые пользовались особенным вниманием чуждого казакам по душе его начальства. В результате не угодно ли:
«Где потоки Аракса шумят
Там живут пластуны ...
Берегись, — но долине той
Конный, пеший не пройдет живой».
(Продолжение следует)
Источник:
журнал «Вольное казачество»
1930г.
69-й номер
стр.11-13

Пока мы даже не изучаем Кубрата и Бат-баяна в кубановедении, болгары уже построили средневековую Фанагорию в Варне и возят туда туристов посмотреть на древнюю кубанскую культуру. Вот их сайт
http://www.bulgarian-tourism.com/fanagoria/

6-я часть
Кокунько П. И.
Наше прошлое
(Очерки)
Часть военная (дисциплина)

        Черноморцы, в общем, были достаточно «консервативны», стараясь по мере сил и возможности сохранить свои старые привычки и обычаи, поэтому с недоверием встречали всякие «нововведения», в том числе и требование «чинопочитания».
Замечательно, что к этому требованию недоброжелательно относились не только рядовые казаки, но и старшина, которая, как бы интуитивно и на себе уже чувствовала все проявления «политики» правительства, которую оно так систематически проводило на Дону, разделив казачество на привилегированных и непривилегированных. Как старшина, так и рядовые черноморцы сознавали, что армейское «чинопочитание» — тоже есть горсть земли на могилу, в которую петербургские «верхи» старались похоронить казачество.
        Если трудно найти документальные данные для доказательства только что сказанного, то это только потому, что войсковое начальство старалось избегать формального ведения дела о нарушении порядка чинопочитания, не считая эти преступления особенно важными среди казаков, тем более что проступки эти вели к довольно суровому наказанию, так как время было военное. Но рассказы и анекдоты того времени достаточно характеризуют то отношение, которое существовало у массы к нововведениям.
        Большой ревностью к соблюдению всех нововведений отличался Войсковой атаман Завадовский, особенно после назначения его в командующие войсками, находящимися на территории Черноморского Войска. Вследствие этого его недолюбливали в Войске не так рядовые казаки, как чиновный люд разных рангов, с которыми ему чаще приходилось иметь соприкосновение.
        Завадовский любил почет и уважение и не упускал случая показать величие своей персоны. Пока он был только атаман, в соборе, при торжественных случаях он стоял всегда впереди, против царских врат, непосредственно около амвона. Когда его сделали и командующим войсками с производством в полные генералы, он переменил место: начал становиться посреди собора и требовал, чтобы между ним и амвоном никто не стоял. Наблюдать это должен был, конечно, полицмейстер. Таковым был в то время легендарный есаул Блоха, о котором сохранилось много анекдотов, между которыми есть характерные, как протест против чинопочитания, иногда довольно нескромные. Так, во время одного из богослужений, на котором присутствовали все войсковые чины в полной парадной форме, когда все заняли установленные места и Завадовский стал на свое обычное место, есаул Блоха накупил свечей и пошел вперед ставить их. С особенным усердием, становясь на колени и истово крестясь, он клал поклоны.
        К общему смущению, у Блохи распоролись штаны на нескромном месте. Если принять в соображение, какая в то время была установленная форма для черноморцев (короткие мундиры, на манер нижегородских драгунских), то «пейзаж» перед Завадовским представился не особенно привлекательный. Увидев это,        
        Завадовский начал отплевываться направо и налево и сыпать для него обычные ругательства:
— Тьфу! проклята шельма! Ач, — и обращаясь к близ стоящим чинам прибавил:
— Ач якый! Проженить оту трэкляту Блоху, щоб йи в святним храму нэ було! Нэчисть яка!
        Другой раз такой протест со стороны Блохи выразился еще в худшем виде. Завадовский имел привычку иногда после обедни в соборе устраивать свое торжественное шествие со всеми чинами, бывшими в соборе, в войсковой штаб или дежурство, как его называли тогда, который помещался в одном из бараков (бывших куреней) против главного выхода из собора. А в таких случаях полицмейстер обязан был наблюдать, чтобы проход от собора к штабу был свободен от любопытных.
        Выполнив все, что полагается в таких случаях, Блоха возле дорожки воткнул в землю несколько камышинок и стал возле них, ожидая прохода атамана. Когда последний достаточно приблизился к нему, Блоха присел на корточки, как будто в силу «естественной необходимости». Завадовский, видя это, замедлил несколько шаги, но, видя, что Блоха не уходит, храбро пошел вперед, как будто не замечая его.
— Ну, тай панства того расплодылось чорт зна скилькы! И в плавнях нэ заховаешься!
Громко, с досадой, крикнул Блоха, когда Завадовский поравнялся с ним.
— Ач, проклята шельма! Опять штукы! Визьмить того проклятого птаха, та одвэды його до мэнэ в кабинэт и заприть там, нэхай дожидаеться, покы я прыйду.
        Это, конечно, для обычного в таких случаях «отеческого» внушения, хотя Завадовский не стеснялся давать такие внушения и публично. Рассказывали, между прочим, и такой случай. Завадовский, занимавший квартиру в доме по Красной улице, любил иногда выйти на улицу и посидеть на скамеечке около ворот в тени под акациями, которыми был обсажен дом. Костюмом он не стеснялся, и часто можно было видеть его в жаркое время в одной рубахе. Как-то раз, в жаркий день, после небольшого дождика вышел Завадовский в одной рубахе и уселся на обычном месте. Случилось так, что в это время проезжал верхом мимо молодой офицер, выбранный в гвардию, сын начальника штаба. Увидев сидящего атамана, ему захотелось с «форсом» проехать мимо него. Подтянув поводья, он ударил лошадь нагайкой и подбочился (так тогда отдавали честь). Лошадь сорвалась и задней ногой попала в небольшую лужу, из которой полетели брызги, и несколько их попало в атамана. Завадовский подозвал к себе офицера.
— Ач! Це ты вже и снарядывся зовсим, як трэба, братець (в благодушном настроении или же прикидываясь благодушным, Завадовский всегда обращался со словом «братец», причем ударение ставил не на первый слог, а на последний).
— Добрэ! Гарный хлопэць! А з чийого табуна кинь?
— Бурсакивськый, — отвечал офицер.
— А ну, злизай, та пидвэды блыжче коня до мэнэ, я подывлюсь.
        Тот выполнил приказание.
— А ну, повэрны боком, тавром до мэнэ. Так бачу — Бурсакивського. Добрый кинь. О, и шапка нова, гарной курпеи, а ну дай мэни у рукы!
Офицер снял шапку и протянул ее атаману, а тот, беря шапку левой рукой, правой схватил за чуб офицера и, дергая его довольно чувствительно, приговаривал:
— А ты, сучий хлопче, колы йдэш мымо начальныка, то нэ форсы, особлыво писля дощика, а то бач мэнэ обляпав усього грязюкою...
        Кончив «операцию», Завадовский прибавил:
— Ну, тэпэр усэ. Йидь з Богом, та кланяйся батькови, скажи йому, що я вже бачив тэбэ и обновыв твий мундир.
Прохожие благодушно улыбались на это «отеческое внушение», как на обычное явление...
        Такие же «отеческие внушения» продолжались и потом. Говорят, и у Рашпиля в кабинете всегда висела нагайка и частенько «чины», бывшие с докладом у атамана, выходили оттуда с необычно розовым лицом, почесывая спину и поглаживая волосы на голове. Зато предание суду было редкостью.
По писанию, значит: «Наказуя, наказа мя Господь, смерти же не предаде мя». Простая патриархальная была жизнь! Такие же были и служебные отношения.
        Как-то раз небольшой отряд, под начальством войскового старшины Яглича, состоя из двух сотен — пешей и конной — и одной пушки, которой командовал сын Яглича — хорунжий, назначен был сделать «поиск» в плавнях, в которых по донесению пластунов, замечено было накопление горцев, так как время было спада воды. Отряду предстояло переправиться через Кубань по мосту на байдаках. Начальник отряда лично руководил переправой и торопился перебросить через реку часть пехоты и конных казаков. Время было жаркое, а молодому хорунжему, вероятно, надоело ждать и он подъехал верхом к отцу со словами:
— Осмилююсь доложить, господин войсковой старшина, что предпочтение дается артиллерии.
        Занятый хлопотами, начальник отряда вспылил.
— Батькови твоему чорт з твоим предпочтением, — крикнул он сыну. — Нэ лизь, дэ тэбэ нэ трэбуеться!
— От така ловыс! — возразил сын, — та дэ ж бы то вам! Одначе, я буду жаловаться по начальству за оскорбление офицера.
— Пишов гэть к чорту, покы морда цила! Жалуйся, — возразил отец.
(Продолжение следует)
Источник:
журнал «Вольное казачество»
1930г.
68-й номер
стр.12-14

7-я часть
Кокунько П. И.
Наше прошлое
(Очерки)
Часть военная (дисциплина)

        Трудно было казакам отвыкать от старой привычки — всей душой отдаваться делу, пренебрегая формой. И долго еще потом повторялись подобные инциденты. Только по окончании Кавказской войны наступил перелом в этом отношении, когда боевую практику пришлось заменить учебной. Но и этот перелом казачество объяснило по своему: «кончилась война; начальству ничого робыть, воно и забавляеться, выдумуе рижни вытрэбэнькы, щоб нэ сказалы, що дурно жалования получають»...
В глазах старых, боевых казаков, переживших Кавказскую войну, многие из этой учебы и вообще из нововведений действительно казалось «вытребеньками», как увидим ниже.
        Чтобы показать до какой высокой степени казачество понимало дисциплину и как резко отделяло ее от того, что, по его мнению, не имело никакого значения, кроме принижения личности, остановимся на примере, по мнению некоторых, массового нарушения дисциплины на так называемом «Персидском бунте».
        Под конец царствования Екатерины II, правительству опьяненному успехом русского оружия в Европе, пришла мысль осуществить проект Петра I, предпринять доход на юг через Персию. Этим предполагалось убить двух зайцев: утвердиться на берегах Персидского залива и «обуздать» Персию, причинявшую постоянные разорения Грузии, искавшей покровительства единоверной ей России.
        Слухи об этом проникли на Кавказ, главным начальником которого был генерал Гудович, живший в Моздоке. Предполагая, что он будет поставлен во главе этой экспедиции, Гудович заранее начал подготовлять этот поход. Совершенно для него неожиданно главнокомандующим этой экспедиции был назначен молодой генерал-аншеф Валериан Зубов, который и не замедлил явиться в Моздок. Вообразив себя вторым Суворовым, из науки которого вероятно только и усвоил «быстрота и натиск», Зубов, по приезде, хотел немедленно двинуться в поход с частями войск, которые были под рукой. Напрасно Гудович и другие чины старались убедить, что это было бы очень опрометчиво, что край очень мало населен, что трудно собрать сразу довольствие для армии, вообще организовать продовольственную часть, что даже перевозочных средств нет, что, наконец, и армия еще не сосредоточена и не готова к выступлению в такой серьезный и дальний поход, что для всего этого едва ли достаточно будет и двух месяцев. Все было напрасно. Жажда блестящих подвигов, которые, по мнению Зубова, были так легки и в которых он так был уверен, обуяла главнокомандующего настолько, что он согласился на отсрочку выступления только на две недели.
        Что можно было сделать в такой короткий срок? Реквизировать нужные предметы было негде, да и нечего. Все нужно подвезти, а перевозочных средств достать негде; все нужно было купить, а получка денег из Петербурга при тогдашних средствах сообщения требовала долгого времени. Получилась полная кутерьма, при которой местное начальство теряло голову. При спешности покупки и затруднительности перевозки, цены, конечно, непомерно росли, как на покупку продовольствия, так и на перевозку.
        И вот в такую кутерьму полной неразберихи попал и отряд черноморских казаков под начальством бригадира Головатого. Если принять во внимание, что казаки шли впереди всегда только в боевых действиях, во всех же остальных случаях, в том числе и во всякого рода довольствиях они оставались в хвосте, то становятся понятными все те бедствия, которые пришлось перетерпеть этому несчастному отряду. Отряд гнали вперед, несмотря ни на какие препятствия, так как поход начался, не ожидая сосредоточения армии. Головатому предстояло погрузиться с отрядом на суда в Астрахани и высадиться в Баку, когда туда прибудет армия. В то время, когда Головатый шел к Астрахани, передовые части армии подходили уже к Дербенту, следовательно, ему нужно было торопиться, елико возможно.
        Несмотря на все безобразия, сопровождавшие эту экспедицию, несмотря на недостаток всего и форсированные переходы, в то время как в частях армии отсталость и дезертирство были обыкновенным явлением, в отряде Головатого было сравнительно все благополучно. Казаки затаили злость на непорядки во время похода и проявили ее по окончании похода, по приходе в Екатеринодар, где и постарались возбудить общее недовольство участников похода против старшин, обвиняя их за все то, что они перетерпели за время похода. Это повело к так называемому «Персидскому бунту», который послужил основанием для обвинения казаков в „нарушении дисциплины».
        Об этом «бунте» еще придется вспомнить в одной из следующих глав, в настоящей же можно высказать только догадку, что, быть может, этот «бунт» ускорил осуществление проекта о сравнении казачьих офицеров в чинах с армейскими, чтобы вывести казачью старшину из того неопределенного положения в служебном и дисциплинарном отношении, в котором она находилась до того. Таким образом, он помог правительству в разъединении казачества, которое было проведено и на Дону и дало довольно существенные результаты в деле ограничения его «вольностей и привилегий».
(Продолжение следует)
Источник:
журнал «Вольное казачество»
1930г.
68-й номер
стр.12-14

Павло Дмитренко
Пид Вэлыкдэнь на чужини
1933г.

      ...У цей празнык свитлый згадаймо про свий стэп, и нывы, и станыци наши pидни, тэпэр покынути, в нэволи..
Згадаймо тут про Дон сидый та про Черкаськ-столыцю, молыть Бога будэмо мы тут, щоб повэрнув Вин нас в свои станыци..
         Пид цей Вэлыкый Дэнь згадаймо тут, на чужини, мы про Кубань широку жовтоводу, та про сады кoзaчи, про стэпы й млыны, про церквы в станыцях били... И про собор козачий Вийськовый нэ забудьмо в столыци наший на Кубани.. Там и штаб козачий був колысь... Був отаман и парады... На Вэлыкдэнь у церквах дзвонылы дзвоны днив по тры... Згадаймо й гaзыpи свои, кинжалы та шашкы дидив... И тых дивчат згадаймо, сэстэр  мылых наших, що цвилы колысь, як мак, по стэпах бэзкрайних...
         Нэ забудьмо и про Терек, що довбае скэли й горы — хоче вырваться на волю — вин козачу мае вдачу... Живый Терек и швыдкый — як и справжний вин козак-юнак... Дай же, Боже, йому волю, а козакам всим пошлы Ты долю.
         Дай же долю, пошлы волю... Вам козаченькам додому вкажи справный шлях-дорогу...
Источник:«Вольное казачество»
№151-1933-стр.17


Скубани И.К.
Песня кубанцев
1933г.

Дети вольные одной
Матери Кубани,
Мы стоим сплошной стеной
У родимой грани.

Мирно с миром жаждем жить
В вере православной,
Цель отчизны нашей — быть
Среди равных равной...

Но коль кто в стремленьи злом
Посягнет на Волю, —
Пронесется клич, как гром,
По родному полю.

Из станиц и хуторов,
Будто тигров стая,
Выйдет Войско казаков
На защиту Края.

На седых отрогах гор
И в долине влажной
Встретит яростный отпор
Супостат отважный...

Мы — воинственный народ,
Нам бои — забава,
С давних пор, из рода в род
Нас венчает слава.

Славься вечно, вольный
Край Родина святая!
Нескончаемо мерцай,
Слава вековая!

Лейся, песня кобзарей
О красе преданий
И делах богатырей
Доблестной Кубани!

Источник:«Вольное казачество»
№151-1933-стр.1

5-я часть
Кокунько П. И.
Наше прошлое
(Очерки)
Часть военная (дисциплина)

Между тем нарушение именно вот этих внешних форм дисциплины и послужило главным основанием к «обвинению» черноморцев в отсутствии среди них «дисциплины». Все дело заключалось в несходстве понятия дисциплины в русских частях и среди казаков. В то время, как в регулярных частях с понятием дисциплины тесно и неразрывно связывалось чинопочитание, у казаков эти два понятия расходились резко. Казаки понимали дисциплину только по отношению своих служебных обязанностей, а отношение к начальнику считали своим личным делом, совершенно не связанным с делом службы. Поэтому требование уважения и почтения к начальнику казалось им насилием их воли. Как мог казак публично выражать свое уважение к человеку, по нравственности которого он не считал этого заслуживающим? Но в то же время он считал большим преступлением не исполнять его распоряжения в делах, авторитетность в которых этого начальника признавалась всеми, в том числе и им самим. Отсюда и разница внеслужебных отношений казаков к своему начальству, вне службы, что считалось преступлением в русской армии. Если выделить одну из составных частей, входящих в понятие дисциплины в армейском уставе — чинопочитание, то никаким образом нельзя отрицать существование дисциплины среди черноморцев и вообще среди казачьих частей. Без нее были бы немыслимы те подвиги, которыми ознаменовали себя казаки. Самое главное основание ее: целесообразность и необходимость не только были в сознании казачества вообще, но они вообще, строго говоря, входили в плоть и кровь его; чувство товарищества и взаимной выручки — отличительная черта казаков и чем ближе стоит командный состав к подчиненным ему чинам, не считаясь с рангами, тем крепче была сплоченность части и тем ярче проявлялась дисциплина в нужную минуту. Сближение офицерского состава с подчиненными ему чинами замечается, обыкновенно, в боевой обстановке под влиянием общей, одинаковой опасности. Что же удивительного, если среди казачества оно имело более широкое распространение вследствие того, что оно связывалось не только боевой опасностью, но и общими интересами мирной жизни в куренях, а потом и в станицах, где зачастую простой рядовой казак приобретал большее значение среди станичников чем старшина, вследствие ли лучшего понимания станичной жизни, или просто вследствие лучшего своего материального положения.
Этого не хотело понять начальство регулярных частей и, рассматривая казаков, как составные части армии, предъявляло к ним требования армейского дисциплинарного устава, находя несоблюдение его «соблазном» для своих частей, при совместном расположении их с казачьими частями. Быть может, действительно, среди казаков «нежелательные» явления были чаще, чем в армейских частях, но серьезных последствий для дела, конечно, они не могли иметь, если не считать буквальное исполнение всех фокусов устава серьезным требованием службы... Может быть также товарищество среди казаков различного ранга и обусловливало такие из ряда выходящие подвиги, как Тиховских, Гречишкина, Дугина и им же нет числа. Не даром мне случалось слышать от старика Ван-ван Ларского, служившего некогда на Кавказе, что в его время считалось там более надежным взять десяток, другой казаков в оказию, чем роту солдат. То же подтверждал и старик Навроцкий, изъездивший по служебным делам почти весь северный Кавказ во время Кавказской войны.
«Нервировало» «регулярное начальство» собственно не нарушение дисциплины, которой они, смею думать, не понимали, как не совсем понимают и сейчас, по заявлению в печати генерала Сухомлинова, что, командуя дивизией, он редко посещал Оренбургский казачий полк, так как «не понимал той своеобразной дисциплины, которая существует у казаков». Нервировало, собственно, неисполнение правил чинопочитания, в котором и видели они всю сущность дисциплины.
Сказать, что казаки вообще не почитали своих должностных старшин, было нельзя, ибо не только старшину, но и всякого старшего себя по возрасту казаки уважали и оказывали внешнее почтение в силу давно установившегося обычая. Внешних же форм для выражения почтения никаких не полагалось, просто здоровались, снимая головной убор. Такая же форма почтения удержалась и для старшины. Старшины, уверенные в том, что их служебные приказания всегда будут выполнены, не придавали значения выражению наружного почтения, считая это не служебным, но личным делом каждого.
Армейские же офицеры требовали отдания чести по своему уставу не только от рядовых казаков, но и от казачьих старшин, не считая их офицерами. На этой почве были постоянные столкновения, так как казаки считали солдат и их офицеров для себя людьми совершенно посторонними, не имеющими никакого отношения к ним.
Жалобы на «несоблюдение казаками правил чинопочитания» были беспрерывны. Войсковое начальство не придавая особенного значения соблюдению этих правил, ограничивалось, так называемым «отеческим внушением» виновным, а «по начальству» отписывалось тем, что их старшина не имеет внешних отличий от рядовых казаков...
В ответ на эго последовало распоряжение о строгом соблюдении правил чинопочитания среди казаков, как между собой, так и но отношению армейских офицеров, которым внушено не пропускать «безнаказанно» нарушения этих правил, а казачьей старшине в отличие от рядовых предписано иметь на шашках офицерские темляки. После такого распоряжения, армейские офицеры, конечно, сделались особенно требовательны и постоянно привязывались к казакам за неотдание чести.
К требованию об отдании чести казаки относились скорее иронически, чем серьезно. Стоит, например, часовой, мимо проходит знакомый ему старшина. Часовой пропускает его без внимания, а потом кричит вдогонку:
— Ей, слухай, Грицьку, чи чуй!
Тот останавливается.
— А ну, повернись, чи в тебе там телипаеться спереди?
И, делая вид, что сейчас только заметил темляк на шашке, принимает каррикатурный вид солдата и, утрируя приемы отдания чести, сопровождает возгласами:
— Ось тоби на тоби! Тепер ступай дали.
Старшина на это улыбался, шутя плевал на его сторону и, махнув рукой, продолжал путь.
Правда это или нет, но через некоторое время приказано было снять темляки с шашек и пристегнуть их на левом плече, как погон, которых казаки в то время не носили, и с тех нор «телипаться» стало не спереди, а на левом плече. Вообще можно сказать, что это нововведение не пришлось по душе ни рядовым казакам, ни его старшине. Да и как могло быть иначе? Оно вносило рознь в ту среду, в которой единство и равенство были основным началом. Старшина в курене не имела никакого значения, она подчинялась распоряжениям куренного атамана, несмотря на то, какую должность занимал старшина на кордоне, хотя бы куренной атаман и числился там рядовым казаком. Здесь, в курене он был атаман, избранный народом, и, в свою очередь, подчинялся на кордоне тамошней старшине, если, сдав должность, явится на службу.
Даже позже, по введении чинов в казачестве и по сравнению их с армейскими, дело мало изменилось. Офицер жил в курене, а потом в станице, как простой казак, тоже работал по хозяйству, как и остальные обыватели, если он не имел достатка для найма рабочих.
В то же время зажиточный казак имел возможность в материальном отношении жить много лучше. На сборе присутствовали все, но председательство принадлежало куренному, а потом станичному атаману, офицеры пользовались правами голоса, как и все казаки, одинаково, без всяких привилегий...
Единственное исключение для офицеров было то, что они не назначались на общественную службу в станице, так как офицер числился постоянно на службе и в любой момент мог быть призван к исполнению своих обязанностей, даже если он находился в отпуску; но и рядовые казаки, находясь в отпуску, не призывались на общественную службу. Такой порядок был впоследствии нарушен, о чем речь впереди.
(Продолжение следует)
Источник:
журнал «Вольное казачество»
1930г.
67-й номер
стр.10-12