Наконец-то удалось заказать у художника карандашный портрет кубанского поэта-белоказака Рудика Я. К. на цитатники. Копируйте, сохраняйте, делитесь, авторских прав нет, все бесплатно.
среда, 24 июня 2020 г.
вторник, 23 июня 2020 г.
2-я часть
Яков Кирпиляк (Я.М. Кирпиляк)
Пережитое
— Богатый дом казака Полубня, в котором разместились мы, вечерами блестел огнями. Накрытый стол. Курянина, гусятина, индейка. Холодный поросенок с хреном. А рыба — из плавни. Судаки, сазаны, караси в сметане. Водка из Ейска с белой головкой, вино церковное для дам... А какое милое общество собиралось по вечерам! Сам о. дьякон ближайшей церкви бывал чуть ли не ежедневным гостем. По-казачьи мы не гнушались и рядового пластуна. Бывал у нас в гостях и станичный атаман, и писарь, и пластуны соседних станиц...
В таких случаях звенели окна, когда человек 8 музыкантов из оставшегося батальонного оркестра гремели польку-бабочку...
— Да, было хорошее, доброе время, — отхлебнув из кружки пива, — продолжал рассказчик. — Сам командир сотни под звуки оркестра носился в паре с полногрудой учительницей. За ним, грузно притаптывая и выделывая замысловатые фортели, прапорщик Чудный. Я тоже не отставал, поближе прижимая к себе свою знакомую из Ейска, правда с осторожностью, как бы не наступить на длинную рясу о. дьякона, танцующего без дамы, вероятно, из боязни дьяконицы...
* * *
— Незаметно приближался конец января. И вот по какому-то случаю — не помню, не то именины, не то что-то другое, мы снова закатили вечеринку. Атаман с атаманшей, знакомые из представителей станичной интеллигенции, батальонный адъютант приехал, еще кое-кто из офицеров. Ну, словом, общество собралось солидное. Готовились дня два — варили, жарили, очередная командировка в Ейск за водкой, кстати, последняя. (Водочный склад перевели в ст. Уманскую).
Никогда не веселились так, как в этот вечер. Полы гудели от гопака. О. дьякон едва выдерживал, — вот, вот подберет рясу да и пустится вприсядку. Вероятно, супруга крепко держала за рясу, да и атаман искоса поглядывал, тоже, видно, страдал, что из-за грузной фигуры, напоминающей Тараса Бульбу, не мог показать товар лицом...
— В самый разгар веселья прибыл конный казак из штаба батальона со срочным пакетом командиру сотни...
— «С получением сего, — говорилось в бумаге, — немедленно отправить находящихся в сотне г.г. офицеров в распоряжение начальника Войскового штаба в г. Екатеринодар. В виду того, что движение по железной дороге небезопасно, вручить им прилагаемые при сем удостоверения».
— «Температура настроения» сразу понизилась. Сам адъютант разводил руками: «Почему не собрать батальон? Почему только офицеров? Почему не безопасно?
Удивительно! Только позавчера из штаба батальона — ничего особенного не было слышно. Был только слух, что в Екатеринодаре неспокойно. Говорили, что был какой-то бой под Новороссийском.
— Вот так новость! Гости были в недоумении, глядя на наше замешательство... Чтобы сгладить впечатление, командир сотни сказал присутствующим, что особенного ничего нет: — служба есть служба, а посему «вечер» следует превратить в «проводы». Я и Чудный
оказались героями...
Музыка заиграла марш. Дамское общество всплакнуло. Проводы так проводы до самого утра!
Сборы были недолгие. Оставив более ценное обмундирование и оружие, оделся попроще. Споров погоны с двумя звездочками, Маруся — хозяйская племянница — пришила мне другие: нестроевого старшего разряда. Во время пути я должен быть фельдшером, едущим в Екатеринодар за медикаментами для нужд батальона. Ехать решили с Чудным не вместе, а в разное время.
— Расцеловались с командиром сотни, попрощались с милыми хозяевами и, поручив им на хранение вещи, выехали поездом из С-вской. На станции Староминской еле втиснулся в поезд, идущий «только до Тимошевки».
— В Катэрынодар, кажуть, никого нэ пускають, — сказала мне рядом сидящая казачка. — Там робыться такэ, шо Бог його й знае. Кажуть, якись кадэты то одступають, то наступають, та с пушок стриляють, як на войни...
— На следующей станции моя собеседница с оханьями и причитаниями, с десятками узлов и узликов, сошла с поезда.
* * *
— До Тимошевки добрался без всяких приключений, но только поезд подошел к станции и еще не успел остановиться, как вдруг слышу крик: «Из вагонов не выходить, оставаться на местах!».
— Мимо окна мелькнули штыки. Продолжаю сидеть, начал испытывать некоторое беспокойство. Слышу, как кто-то у входа в вагон приказывает: «Документы, да поживей!».
— Та яки там вам докумэнты? Йиду в Катэрынодар, жинка на опэрации лэжить. Ось удостовирэние, станышный отаман пидпысав...
— Не утерпел, выглянул в проход вагона. Через толпу баб, сбившихся у выхода, протискивается молодой прапорщик, в новеньких блестящих погонах.
— Ну, думаю, совсем хорошо, — и продолжаю сидеть. Подходит и довольно развязно обращается:
— Ваши бумаги! Да потрудитесь, урядник, встать, когда с вами разговаривает старший...
— Фу, ты напасть! Я и забыл, что урядничьи погоны у меня из-под бурки выглядывают...
— Дисциплину забыли! Чему вас в учебной команде учили?
— Да и в военном училище тоже, — ответил, улыбаясь я, и тут — о, ужас! — чуть не расхохотался.
Передо мной стоял прапорщик не мужского пола, а... женского. Талия и грудь явно выдавали происхождение. Глядя на меня, «прапорщик» тоже смутилась...
— С кем имею честь? — учтиво обратился я.
— Прапорщик Василевская.
— Очень приятно, хорунжий Надежин, переодетый нестроевым старшего разряда.
— Ну, слушайте, господин хорунжий, что же это вы? — заговорила «он» совсем другим тоном, но с достоинством.
— Да что же, по дороге думал, на красных напорюсь, вот и переоделся. Еду в Екатеринодар, в штаб Войска.
— В Екатеринодар поезд будет только завтра. А чего бы вам не остаться с нами в отряде Бардижа?
Впрочем, как хотите, — продолжала она. — Советую вам, когда приедете в Екатеринодар, там не здорово разгуливать. Если задержитесь, без разговоров схватят, винтовку в руки и сейчас же на фронт или на Тихорецкое направление, или на Кавказское. Там капитан
Покровский с нами не церемонится. Облавы чуть ли не каждый день. Забирают всех, способных носить оружие, и под конвоем в вагоны и прямо на фронт.
— Но почему Покровский? Какое отношение он имеет к Войску? А Войсковой атаман? А Рада? А старшие из войсковой старшины?
— Не знаю, назначили его.
Вылез с нею из вагона; на перроне у поезда, среди сошедших пассажиров, стояло человек около двадцати дедов и реалистов, вооруженных допотопными берданками. Большое деревянное строение (станционное здание достраивалось) было наполнено до отказа.
От пара и табачного дыма трудно было рассмотреть человеческие лица. Буфет не радовал глаз. Стойка была пуста. Буфетчик, не то армянин, не то перс или грек, сиротливо стоя за прилавком, нетерпеливо повторял: «нычыво ны ымеем. Что дэлать будым?».
Не отстающий от меня «прапорщик», видя мое смущение, сразу догадался, в чем дело.
— Идите в вагон, там вы устроитесь на ночь. Там есть консервы, чай.
— Нечего сказать, — подумал я, — приятное соседство.
— Там у полковника Крыжановского найдется рюмка водки... Живем по позиционному.
В стороне от станции на запасном пути стояли пассажирские вагоны и несколько товарных. К ним мы и направились. У одного из них ходил часовой из писарей управления Екатеринодарского отдела. Оказался знакомым. Поздоровались.
— Ну, как в отделе?
— Сам Русанов с учениками остался, а старые писаря, вот видите, почти все на позиции.
* * *
(продолжение следует)
25 апреля 1938 года
журнал «ВК»
№ 240
стр. 16-19
Яков Кирпиляк (Я.М. Кирпиляк)
Пережитое
— Богатый дом казака Полубня, в котором разместились мы, вечерами блестел огнями. Накрытый стол. Курянина, гусятина, индейка. Холодный поросенок с хреном. А рыба — из плавни. Судаки, сазаны, караси в сметане. Водка из Ейска с белой головкой, вино церковное для дам... А какое милое общество собиралось по вечерам! Сам о. дьякон ближайшей церкви бывал чуть ли не ежедневным гостем. По-казачьи мы не гнушались и рядового пластуна. Бывал у нас в гостях и станичный атаман, и писарь, и пластуны соседних станиц...
В таких случаях звенели окна, когда человек 8 музыкантов из оставшегося батальонного оркестра гремели польку-бабочку...
— Да, было хорошее, доброе время, — отхлебнув из кружки пива, — продолжал рассказчик. — Сам командир сотни под звуки оркестра носился в паре с полногрудой учительницей. За ним, грузно притаптывая и выделывая замысловатые фортели, прапорщик Чудный. Я тоже не отставал, поближе прижимая к себе свою знакомую из Ейска, правда с осторожностью, как бы не наступить на длинную рясу о. дьякона, танцующего без дамы, вероятно, из боязни дьяконицы...
* * *
— Незаметно приближался конец января. И вот по какому-то случаю — не помню, не то именины, не то что-то другое, мы снова закатили вечеринку. Атаман с атаманшей, знакомые из представителей станичной интеллигенции, батальонный адъютант приехал, еще кое-кто из офицеров. Ну, словом, общество собралось солидное. Готовились дня два — варили, жарили, очередная командировка в Ейск за водкой, кстати, последняя. (Водочный склад перевели в ст. Уманскую).
Никогда не веселились так, как в этот вечер. Полы гудели от гопака. О. дьякон едва выдерживал, — вот, вот подберет рясу да и пустится вприсядку. Вероятно, супруга крепко держала за рясу, да и атаман искоса поглядывал, тоже, видно, страдал, что из-за грузной фигуры, напоминающей Тараса Бульбу, не мог показать товар лицом...
— В самый разгар веселья прибыл конный казак из штаба батальона со срочным пакетом командиру сотни...
— «С получением сего, — говорилось в бумаге, — немедленно отправить находящихся в сотне г.г. офицеров в распоряжение начальника Войскового штаба в г. Екатеринодар. В виду того, что движение по железной дороге небезопасно, вручить им прилагаемые при сем удостоверения».
— «Температура настроения» сразу понизилась. Сам адъютант разводил руками: «Почему не собрать батальон? Почему только офицеров? Почему не безопасно?
Удивительно! Только позавчера из штаба батальона — ничего особенного не было слышно. Был только слух, что в Екатеринодаре неспокойно. Говорили, что был какой-то бой под Новороссийском.
— Вот так новость! Гости были в недоумении, глядя на наше замешательство... Чтобы сгладить впечатление, командир сотни сказал присутствующим, что особенного ничего нет: — служба есть служба, а посему «вечер» следует превратить в «проводы». Я и Чудный
оказались героями...
Музыка заиграла марш. Дамское общество всплакнуло. Проводы так проводы до самого утра!
Сборы были недолгие. Оставив более ценное обмундирование и оружие, оделся попроще. Споров погоны с двумя звездочками, Маруся — хозяйская племянница — пришила мне другие: нестроевого старшего разряда. Во время пути я должен быть фельдшером, едущим в Екатеринодар за медикаментами для нужд батальона. Ехать решили с Чудным не вместе, а в разное время.
— Расцеловались с командиром сотни, попрощались с милыми хозяевами и, поручив им на хранение вещи, выехали поездом из С-вской. На станции Староминской еле втиснулся в поезд, идущий «только до Тимошевки».
— В Катэрынодар, кажуть, никого нэ пускають, — сказала мне рядом сидящая казачка. — Там робыться такэ, шо Бог його й знае. Кажуть, якись кадэты то одступають, то наступають, та с пушок стриляють, як на войни...
— На следующей станции моя собеседница с оханьями и причитаниями, с десятками узлов и узликов, сошла с поезда.
* * *
— До Тимошевки добрался без всяких приключений, но только поезд подошел к станции и еще не успел остановиться, как вдруг слышу крик: «Из вагонов не выходить, оставаться на местах!».
— Мимо окна мелькнули штыки. Продолжаю сидеть, начал испытывать некоторое беспокойство. Слышу, как кто-то у входа в вагон приказывает: «Документы, да поживей!».
— Та яки там вам докумэнты? Йиду в Катэрынодар, жинка на опэрации лэжить. Ось удостовирэние, станышный отаман пидпысав...
— Не утерпел, выглянул в проход вагона. Через толпу баб, сбившихся у выхода, протискивается молодой прапорщик, в новеньких блестящих погонах.
— Ну, думаю, совсем хорошо, — и продолжаю сидеть. Подходит и довольно развязно обращается:
— Ваши бумаги! Да потрудитесь, урядник, встать, когда с вами разговаривает старший...
— Фу, ты напасть! Я и забыл, что урядничьи погоны у меня из-под бурки выглядывают...
— Дисциплину забыли! Чему вас в учебной команде учили?
— Да и в военном училище тоже, — ответил, улыбаясь я, и тут — о, ужас! — чуть не расхохотался.
Передо мной стоял прапорщик не мужского пола, а... женского. Талия и грудь явно выдавали происхождение. Глядя на меня, «прапорщик» тоже смутилась...
— С кем имею честь? — учтиво обратился я.
— Прапорщик Василевская.
— Очень приятно, хорунжий Надежин, переодетый нестроевым старшего разряда.
— Ну, слушайте, господин хорунжий, что же это вы? — заговорила «он» совсем другим тоном, но с достоинством.
— Да что же, по дороге думал, на красных напорюсь, вот и переоделся. Еду в Екатеринодар, в штаб Войска.
— В Екатеринодар поезд будет только завтра. А чего бы вам не остаться с нами в отряде Бардижа?
Впрочем, как хотите, — продолжала она. — Советую вам, когда приедете в Екатеринодар, там не здорово разгуливать. Если задержитесь, без разговоров схватят, винтовку в руки и сейчас же на фронт или на Тихорецкое направление, или на Кавказское. Там капитан
Покровский с нами не церемонится. Облавы чуть ли не каждый день. Забирают всех, способных носить оружие, и под конвоем в вагоны и прямо на фронт.
— Но почему Покровский? Какое отношение он имеет к Войску? А Войсковой атаман? А Рада? А старшие из войсковой старшины?
— Не знаю, назначили его.
Вылез с нею из вагона; на перроне у поезда, среди сошедших пассажиров, стояло человек около двадцати дедов и реалистов, вооруженных допотопными берданками. Большое деревянное строение (станционное здание достраивалось) было наполнено до отказа.
От пара и табачного дыма трудно было рассмотреть человеческие лица. Буфет не радовал глаз. Стойка была пуста. Буфетчик, не то армянин, не то перс или грек, сиротливо стоя за прилавком, нетерпеливо повторял: «нычыво ны ымеем. Что дэлать будым?».
Не отстающий от меня «прапорщик», видя мое смущение, сразу догадался, в чем дело.
— Идите в вагон, там вы устроитесь на ночь. Там есть консервы, чай.
— Нечего сказать, — подумал я, — приятное соседство.
— Там у полковника Крыжановского найдется рюмка водки... Живем по позиционному.
В стороне от станции на запасном пути стояли пассажирские вагоны и несколько товарных. К ним мы и направились. У одного из них ходил часовой из писарей управления Екатеринодарского отдела. Оказался знакомым. Поздоровались.
— Ну, как в отделе?
— Сам Русанов с учениками остался, а старые писаря, вот видите, почти все на позиции.
* * *
(продолжение следует)
25 апреля 1938 года
журнал «ВК»
№ 240
стр. 16-19
1-я часть
Яков Кирпиляк (Я.М. Кирпиляк)
Пережитое
Жаркий июльский день кончился. Завтра завод не работает. Закрыт по случаю праздника. Парижское предместье приняло снова спокойный и монотонный вид.
Солнце село. Вечерняя прохлада наполнила опустевшие узенькие улочки. Ясный диск ночной красавицы выплыл из-за ближайшей католической церкви и точно замер на беззвездном, безоблачном небе.
На террасе одного из маленьких дешевых кафе сидело несколько казаков за стаканом жиденького французского пива. Кое-кто курил. Разговор как-то не клеился. Все были погружены в одну и ту же думу и, казалось, как будто у всех в голове одна и та же мучительная мысль о своих родных станицах, о тех, кто там остался...
— Да-а... — медленно протянул один из них. — Как бы хотелось вот бы сейчас в этот лунный вечер заглянуть в станицу. Ведь светит и там эта луна, — задумчиво, глядя вверх, продолжал он. — Точно вот сейчас вижу, как серебрится Кубань. Там, внизу, чернеют сады с поднимающимися к небу тополями, а за Кубанью мерцают огоньки аула. Теперь там цветут акации... Как я любил эти лунные вечера и ночи! Что может быть прекраснее нашей южной ночи! Неужели все это в прошлом, неужели не вернется?
— Да ну тебя, Семен. Довольно, прямо тоску нагоняешь, а говоришь так, что ей-ей сам точно там, а не здесь. Ты о чем-нибудь другом рассказал бы, — тихо прервал его, взмолившись, его станичник, пожилой, но дебелый старик... Действительно, акация цветет!
Вероятно, вырубили, да на дрова пожгли, проклятые лапотники, — не выдержал, злобно сплюнув, бросил он недокуренную крученку. — Как саранча, поналетели в станицы. Хуже татарской орды. Кто-то, помню, писал оттуда: яблони, груши, черешни со злостью рубили,
уничтожая казацкое добро. Заборы поломали на свои «избы». Скотины бессловесной не щадили «братья во Христе». Кинжалы казачьи пробовали на ней. Вспомнишь, прямо сердце рвется на части, а ты говоришь: «Тамошний свет луны на куполах станичного храма»...
Храм в амбар превратили... пшеницу там теперь ссыпают, а где и клубы да танцульки или биографы поустроили. «Богоносцы»...
— Эх, — и я заговорился. — Давно хотел спросить. Ты, Семен, кажется, у Бардижа вначале восстания был, когда у нас в станице Лисевицкий с отрядом на станции стоял. Как тебя там «товарищи» залапали?
— Залапать то не залапали, а сам я к ним приехал. Да это старое дело, долго рассказывать...
Хозяйка снова принесла наполненные кружки с пивом.
— А все-таки странно и непонятно, — вмешивается в разговор молодой казак кужорец, — почему Бардиж и полковник Кузнецов (да и Бабий, кажется, там был) отделились от Покровского, и ушли в горы? Ведь, не уйди, остался бы он жив с сыновьями. Эх, вот кого бы Войсковым Атаманом надо было бы выбрать! Этот бы по-другому разговаривал с Деникиным и его сворой, а то и на дверь бы показал. Покровскому тоже не поздоровилось бы. А то, подумаешь, Кубанского Наполеона начал из себя корчить! Всех бы их в вагон запломбировать, да к красным и отправить, — не сидели бы мы здесь теперь...
— Ну, ты нам не мешай... После драки кулаками не машут. Кто его знал... Судьба...
Снова воцарилось молчание.
— Вы говорите за Бардижа. К нему я попал в последних числах января 1918 года. Хотя, чтобы яснее было, начну с самого начала.
После того, как мы (последними!) покинули позиции на Кавказском фронте, наш батальон походным порядком пришел в Саракамыш, где остальные батальоны уже грузились. Не хватало составов, да и бывшие там приходилось брать чуть ли не с бою у превратившихся в дезорганизованное стадо русской солдатни.
Митинги, комитеты, разнузданная солдатская шпана косо посматривала на не потерявших дисциплины пластунов, на знамя, на батальонный оркестр, хотя и с позеленевшими от непогоды трубами.
— Холодище ужасный. Тысячи костров из старых и новых железнодорожных шпал, сотни людей вокруг — картина незабываемая... Всяких митинговых ораторов казаки, попросту, гнали. Официальных слушали, да посмеивались.
— Благодаря этому, батальон погрузился в порядке, хотя и пришлось бросить обоз. Пулеметная команда расположилась так, чтобы во всякую минуту могла действовать, если потребуется. Носились слухи, что в Муганской степи кто-то нападет на поезда, а обстреливают чуть ли не каждый проходящий...
«Вы бы, товарищи казаки, погоны со своих офицеров поснимали. Мы-то своих совсем разогнали», — горланило у вагонов «христолюбивое воинство».
— «Смотрите, как бы мы вам самим головы не поснимали», — отвечали пластуны, сидя уже в вагонах трогающегося поезда.
— «Ач, бисови души, — кричал приказный Федько, — за цю лычку скилькы я служив, а воны тэпэр — «познимать!»
* * *
— На наше счастье ничего во время пути не случилось.
Баку, Терек и вот она, наша матушка Кубань, многоводная и раздольная. Приехали — «Твои верные сыны»...
— Согласно распоряжения из Штаба Войска, наш батальон должен иметь стоянкой те станицы, из казаков которых он сформирован. Приказано двигаться в Ейский отдел, прямо домой. Из офицеров линейцев нас было, кажется, двое, благодаря чему мне удалось получить кратковременный отпуск. Славный командир сотни есаул Е., батальонный адъютант подъесаул М. и командир батальона были непреклонны, но все-таки отпустили. А тут, кстати сказать, под самое Рождество было. Так хотелось провести праздник дома...
Встал я на Кавказской. Не задерживаясь, пересел на поезд, идущий на Екатеринодар. Вот она, родная станица! Дома — настоящий переполох. Нежданно, негаданно... После позиционной жизни, дом показался настоящим раем. Семья, дядьки, тетки, вся родня
перебывала...
— Дома пришлось побыть недолго. Отпуск подходил к концу. В станице было неспокойно. Лицо атамана в правлении было озабочено. «Городовики» подняли голову. Казаки безмолвствовали.
Новый Год встретил в Екатеринодаре. Хмуро выглядел город. Что-то и в нем творилось непонятное. Не чувствовалось того настроения, которым он дышал раньше. Глухо гудел соборный колокол...
* * *
— Задерживаться было нельзя, надо было ехать. На другой день был в станице С-вской, где стояла сотня.
Вот она, очаровательная красавица Черномория... Богатейшие станицы. Тихий, степенный казачий народ — колыбель кубанского казачества — потомки славных запорожцев.
Тишина, спокойствие меня поразили. Как будто ничего и не было.
Благословенный край. Казаки разошлись по станицам, предусмотрительно разобрав винтовки и патроны. Службы никакой. Нарядов никаких. Отдых, так отдых...
* * *
(продолжение следует)
25 апреля 1938 года
журнал «ВК»
№ 240
стр. 16-19
Яков Кирпиляк (Я.М. Кирпиляк)
Пережитое
Жаркий июльский день кончился. Завтра завод не работает. Закрыт по случаю праздника. Парижское предместье приняло снова спокойный и монотонный вид.
Солнце село. Вечерняя прохлада наполнила опустевшие узенькие улочки. Ясный диск ночной красавицы выплыл из-за ближайшей католической церкви и точно замер на беззвездном, безоблачном небе.
На террасе одного из маленьких дешевых кафе сидело несколько казаков за стаканом жиденького французского пива. Кое-кто курил. Разговор как-то не клеился. Все были погружены в одну и ту же думу и, казалось, как будто у всех в голове одна и та же мучительная мысль о своих родных станицах, о тех, кто там остался...
— Да-а... — медленно протянул один из них. — Как бы хотелось вот бы сейчас в этот лунный вечер заглянуть в станицу. Ведь светит и там эта луна, — задумчиво, глядя вверх, продолжал он. — Точно вот сейчас вижу, как серебрится Кубань. Там, внизу, чернеют сады с поднимающимися к небу тополями, а за Кубанью мерцают огоньки аула. Теперь там цветут акации... Как я любил эти лунные вечера и ночи! Что может быть прекраснее нашей южной ночи! Неужели все это в прошлом, неужели не вернется?
— Да ну тебя, Семен. Довольно, прямо тоску нагоняешь, а говоришь так, что ей-ей сам точно там, а не здесь. Ты о чем-нибудь другом рассказал бы, — тихо прервал его, взмолившись, его станичник, пожилой, но дебелый старик... Действительно, акация цветет!
Вероятно, вырубили, да на дрова пожгли, проклятые лапотники, — не выдержал, злобно сплюнув, бросил он недокуренную крученку. — Как саранча, поналетели в станицы. Хуже татарской орды. Кто-то, помню, писал оттуда: яблони, груши, черешни со злостью рубили,
уничтожая казацкое добро. Заборы поломали на свои «избы». Скотины бессловесной не щадили «братья во Христе». Кинжалы казачьи пробовали на ней. Вспомнишь, прямо сердце рвется на части, а ты говоришь: «Тамошний свет луны на куполах станичного храма»...
Храм в амбар превратили... пшеницу там теперь ссыпают, а где и клубы да танцульки или биографы поустроили. «Богоносцы»...
— Эх, — и я заговорился. — Давно хотел спросить. Ты, Семен, кажется, у Бардижа вначале восстания был, когда у нас в станице Лисевицкий с отрядом на станции стоял. Как тебя там «товарищи» залапали?
— Залапать то не залапали, а сам я к ним приехал. Да это старое дело, долго рассказывать...
Хозяйка снова принесла наполненные кружки с пивом.
— А все-таки странно и непонятно, — вмешивается в разговор молодой казак кужорец, — почему Бардиж и полковник Кузнецов (да и Бабий, кажется, там был) отделились от Покровского, и ушли в горы? Ведь, не уйди, остался бы он жив с сыновьями. Эх, вот кого бы Войсковым Атаманом надо было бы выбрать! Этот бы по-другому разговаривал с Деникиным и его сворой, а то и на дверь бы показал. Покровскому тоже не поздоровилось бы. А то, подумаешь, Кубанского Наполеона начал из себя корчить! Всех бы их в вагон запломбировать, да к красным и отправить, — не сидели бы мы здесь теперь...
— Ну, ты нам не мешай... После драки кулаками не машут. Кто его знал... Судьба...
Снова воцарилось молчание.
— Вы говорите за Бардижа. К нему я попал в последних числах января 1918 года. Хотя, чтобы яснее было, начну с самого начала.
После того, как мы (последними!) покинули позиции на Кавказском фронте, наш батальон походным порядком пришел в Саракамыш, где остальные батальоны уже грузились. Не хватало составов, да и бывшие там приходилось брать чуть ли не с бою у превратившихся в дезорганизованное стадо русской солдатни.
Митинги, комитеты, разнузданная солдатская шпана косо посматривала на не потерявших дисциплины пластунов, на знамя, на батальонный оркестр, хотя и с позеленевшими от непогоды трубами.
— Холодище ужасный. Тысячи костров из старых и новых железнодорожных шпал, сотни людей вокруг — картина незабываемая... Всяких митинговых ораторов казаки, попросту, гнали. Официальных слушали, да посмеивались.
— Благодаря этому, батальон погрузился в порядке, хотя и пришлось бросить обоз. Пулеметная команда расположилась так, чтобы во всякую минуту могла действовать, если потребуется. Носились слухи, что в Муганской степи кто-то нападет на поезда, а обстреливают чуть ли не каждый проходящий...
«Вы бы, товарищи казаки, погоны со своих офицеров поснимали. Мы-то своих совсем разогнали», — горланило у вагонов «христолюбивое воинство».
— «Смотрите, как бы мы вам самим головы не поснимали», — отвечали пластуны, сидя уже в вагонах трогающегося поезда.
— «Ач, бисови души, — кричал приказный Федько, — за цю лычку скилькы я служив, а воны тэпэр — «познимать!»
* * *
— На наше счастье ничего во время пути не случилось.
Баку, Терек и вот она, наша матушка Кубань, многоводная и раздольная. Приехали — «Твои верные сыны»...
— Согласно распоряжения из Штаба Войска, наш батальон должен иметь стоянкой те станицы, из казаков которых он сформирован. Приказано двигаться в Ейский отдел, прямо домой. Из офицеров линейцев нас было, кажется, двое, благодаря чему мне удалось получить кратковременный отпуск. Славный командир сотни есаул Е., батальонный адъютант подъесаул М. и командир батальона были непреклонны, но все-таки отпустили. А тут, кстати сказать, под самое Рождество было. Так хотелось провести праздник дома...
Встал я на Кавказской. Не задерживаясь, пересел на поезд, идущий на Екатеринодар. Вот она, родная станица! Дома — настоящий переполох. Нежданно, негаданно... После позиционной жизни, дом показался настоящим раем. Семья, дядьки, тетки, вся родня
перебывала...
— Дома пришлось побыть недолго. Отпуск подходил к концу. В станице было неспокойно. Лицо атамана в правлении было озабочено. «Городовики» подняли голову. Казаки безмолвствовали.
Новый Год встретил в Екатеринодаре. Хмуро выглядел город. Что-то и в нем творилось непонятное. Не чувствовалось того настроения, которым он дышал раньше. Глухо гудел соборный колокол...
* * *
— Задерживаться было нельзя, надо было ехать. На другой день был в станице С-вской, где стояла сотня.
Вот она, очаровательная красавица Черномория... Богатейшие станицы. Тихий, степенный казачий народ — колыбель кубанского казачества — потомки славных запорожцев.
Тишина, спокойствие меня поразили. Как будто ничего и не было.
Благословенный край. Казаки разошлись по станицам, предусмотрительно разобрав винтовки и патроны. Службы никакой. Нарядов никаких. Отдых, так отдых...
* * *
(продолжение следует)
25 апреля 1938 года
журнал «ВК»
№ 240
стр. 16-19
Борис Кундрюцков
В сарае
— Эх, братцы, братцы... Казаки-станичники...
Степан укоризненно покачал головой и дернул плечами. Крепко связанные руки сзади, перетянутые волосяными бечевками, хрустнули при движении, и концы пальцев потемнели от прилившей, застаивающейся крови.
— Эх, братцы, братцы...
Устремленные серьезно в темноту глаза атамана ощупывали, отыскивали во мраке глухо наглухо запертого сарая своих сподвижников... Там же на сене человек шесть казаков — предателей помещено между ними.
Стерегут и внутри и снаружи.
— И вот говорю я вам...
— Молчи, — грубо и сокрушенно прерывает Туровер, казак караульный, — не говори, Стенька...
Атаман замолчал, но всем кажется, что еще шевелятся его губы, еще кажется, что улыбнулся он, наклонив голову.
Жирные, черные кудри свалились на лоб...
— Не говори, Стенька, — повторил Туровер и как многие люди, любящие высказываться до конца, стал в темноту кидать фразу за фразой.
— Мы все понимаем... все... — а сказав «все» вдруг возмутился упорством Разина, — сказано, Войску гроб будет... Не совпадаем — нюха собачьего не порадуем... Душа, Степан... Душа... Чижало...
Чем несвязнее говорил, тем больше мучался. Ну, как его там передать... И казак де и все такое, может и почище Разиновской братии, а вот... Духу не хватает супротив России... Своих предают... А духу...
Заговорил Разин.
— Дурак, дурак и есть. Мыслишка то у тебя откедова такая... Видал Тарас, я один десятерых гонял... Видал?
— Видал.
Совсем тихо стало в сарае... И давила эта сила мощности разиновской, и смущала и волновала душу.
Загорались как-то спокойно во тьме — одни — злобой пенной, другие — восторгом. Чудилось, нельзя его не убедить, не сломить.
Тверд как сталь, упорен как гранит.
— Мало нас, — угрюмо замолчал с открытым ртом Тарас.
Опять улыбнулся Разин... Почувствовали все.
— Войсков у меня было... Много разного всякого народа... И ничего-то они все не стоили... Которые казаки за мной пошли, те только и были... До конца были... И пымали меня енти — не мои...
Улыбается Степан...
— Братцы, братцы... Казаки-станичники...
Вспомнилась Персия, любовь атаманова... Все отдал Стенька. Им отдал...
Вскочил Тарас с сена...
— Да-а скажи же, дьявол. Усе за тобой пойдем... Чичас развяжу... Што мы не казаки што-ль?
Вздрогнул Степан... Как орел... почуял... Вот она казачья гордость... Вот она свобода... Волюшка степная да бескрайняя... Забилась кровь в орлиных крыльях, затрепетали, зазвенели перья. Зачертить бы опять синеву небес кругами, поклекотать о том, как мельчает люд... Заблестели глаза... Окреп голос...
— Сердце у нас больно широко было... Большое сердце было у казака. Думали мы, усе такие же вот... От барства та измывательства ослобонить хотел я... Их ли я не любил... Не из-за них ли я все грехи на душу принял... Сбегутся теперь трусы все на мою казнь зенки таращить. А пальцем — никто не пошевельнет... Не то больно... Богу одному ответ только я дам. Вы-то вот казаки... Братцы, братцы... Станичники...
Туровер как ужаленный...
— Верно, Стенька, все с тобой... Не выдадим... Этого мы, того... Энтого — самого...
Как ужаленный...
— Не дадим казака Москве... Верно я говорю... Не видать им Степ...
Круглую дырку в широкой двери сарая загородила чья-то тень, отрезав, как ножом, пробивающиеся лунные лучи... Чьи-то прилипшие к доскам губы загудели в сарай.
— Чево за шум... Подмога нужна?
Тарас умолк... Опустился как-то вяло на сено, выдернул из-под себя полу длинного чекменя... А глаза атамана, устремленные в темноту, щупают, осматривают перевязанных своих казаков.
Усмехается...
— Гг-гы... — кто-то фыркнул в темноту...
И общий вздох пронесся в воздухе.
И Туровер чувствует, прямо чувствует — опустил голову Стенька — смеется... Чуб густой и жирный упал на лоб. Сломалась на груди богатырской черная лопатой борода.
— Братцы, братцы...
Шепчут губы и из угла, где завалился за снопом есаул Черемисов, несется шипяще и горько:
— Казаки подколодные...
10 мая 1928 года
журнал «ВК»
№ 11
стр. 2-3
В сарае
— Эх, братцы, братцы... Казаки-станичники...
Степан укоризненно покачал головой и дернул плечами. Крепко связанные руки сзади, перетянутые волосяными бечевками, хрустнули при движении, и концы пальцев потемнели от прилившей, застаивающейся крови.
— Эх, братцы, братцы...
Устремленные серьезно в темноту глаза атамана ощупывали, отыскивали во мраке глухо наглухо запертого сарая своих сподвижников... Там же на сене человек шесть казаков — предателей помещено между ними.
Стерегут и внутри и снаружи.
— И вот говорю я вам...
— Молчи, — грубо и сокрушенно прерывает Туровер, казак караульный, — не говори, Стенька...
Атаман замолчал, но всем кажется, что еще шевелятся его губы, еще кажется, что улыбнулся он, наклонив голову.
Жирные, черные кудри свалились на лоб...
— Не говори, Стенька, — повторил Туровер и как многие люди, любящие высказываться до конца, стал в темноту кидать фразу за фразой.
— Мы все понимаем... все... — а сказав «все» вдруг возмутился упорством Разина, — сказано, Войску гроб будет... Не совпадаем — нюха собачьего не порадуем... Душа, Степан... Душа... Чижало...
Чем несвязнее говорил, тем больше мучался. Ну, как его там передать... И казак де и все такое, может и почище Разиновской братии, а вот... Духу не хватает супротив России... Своих предают... А духу...
Заговорил Разин.
— Дурак, дурак и есть. Мыслишка то у тебя откедова такая... Видал Тарас, я один десятерых гонял... Видал?
— Видал.
Совсем тихо стало в сарае... И давила эта сила мощности разиновской, и смущала и волновала душу.
Загорались как-то спокойно во тьме — одни — злобой пенной, другие — восторгом. Чудилось, нельзя его не убедить, не сломить.
Тверд как сталь, упорен как гранит.
— Мало нас, — угрюмо замолчал с открытым ртом Тарас.
Опять улыбнулся Разин... Почувствовали все.
— Войсков у меня было... Много разного всякого народа... И ничего-то они все не стоили... Которые казаки за мной пошли, те только и были... До конца были... И пымали меня енти — не мои...
Улыбается Степан...
— Братцы, братцы... Казаки-станичники...
Вспомнилась Персия, любовь атаманова... Все отдал Стенька. Им отдал...
Вскочил Тарас с сена...
— Да-а скажи же, дьявол. Усе за тобой пойдем... Чичас развяжу... Што мы не казаки што-ль?
Вздрогнул Степан... Как орел... почуял... Вот она казачья гордость... Вот она свобода... Волюшка степная да бескрайняя... Забилась кровь в орлиных крыльях, затрепетали, зазвенели перья. Зачертить бы опять синеву небес кругами, поклекотать о том, как мельчает люд... Заблестели глаза... Окреп голос...
— Сердце у нас больно широко было... Большое сердце было у казака. Думали мы, усе такие же вот... От барства та измывательства ослобонить хотел я... Их ли я не любил... Не из-за них ли я все грехи на душу принял... Сбегутся теперь трусы все на мою казнь зенки таращить. А пальцем — никто не пошевельнет... Не то больно... Богу одному ответ только я дам. Вы-то вот казаки... Братцы, братцы... Станичники...
Туровер как ужаленный...
— Верно, Стенька, все с тобой... Не выдадим... Этого мы, того... Энтого — самого...
Как ужаленный...
— Не дадим казака Москве... Верно я говорю... Не видать им Степ...
Круглую дырку в широкой двери сарая загородила чья-то тень, отрезав, как ножом, пробивающиеся лунные лучи... Чьи-то прилипшие к доскам губы загудели в сарай.
— Чево за шум... Подмога нужна?
Тарас умолк... Опустился как-то вяло на сено, выдернул из-под себя полу длинного чекменя... А глаза атамана, устремленные в темноту, щупают, осматривают перевязанных своих казаков.
Усмехается...
— Гг-гы... — кто-то фыркнул в темноту...
И общий вздох пронесся в воздухе.
И Туровер чувствует, прямо чувствует — опустил голову Стенька — смеется... Чуб густой и жирный упал на лоб. Сломалась на груди богатырской черная лопатой борода.
— Братцы, братцы...
Шепчут губы и из угла, где завалился за снопом есаул Черемисов, несется шипяще и горько:
— Казаки подколодные...
10 мая 1928 года
журнал «ВК»
№ 11
стр. 2-3
понедельник, 22 июня 2020 г.
Любовь Самсонова
Вся степь поет и с нею я,
Мой голос громче, громче льется...
О, жизнь моя, о, песнь моя —
Кто на призыв мой отзовется?
Я выросла, как дикий цвет,
Я рождена для ласк и воли!
О, кто же, кто же мне в ответ
Свой голос бросит с сладкой болью?
Мои глаза чуть-чуть косы,
И щеки смуглы от загара,
Венок степной взамен фаты
И шелка алого шальвары.
Полет коня и свист стрелы,
Коварная петля аркана —
Мне так привычны и милы,
Как дымный круг родного стана!
Пою — и песнь моя летит,
И степь ответ мне свой приносит...
Кого-то конь сюда примчит?
И на седло меня кто бросит?
Три дня пою я на заре, —
Быть может, ждет он на кургане, —
Меня умчит он на коне
С свирепой страстью урагана!
Трепещет девичая грудь,
И кровь моя огнем пылает...
О, страшный, о, желанный путь!
О, что судьба в себе скрывает?
Густятся тени, меркнет свет,
Темнеет... песнь моя зовет!
Отец в набеге... братьев нет...
* * *
Кто назовет меня своей...
О, кто мне косы расплетет?!
25 мая 1928 года
журнал «ВК»
№ 11
стр. 2
Подписаться на:
Сообщения (Atom)