(окончание)
3-я часть
Бондарь Н.И.

Святой угол

«Всему свое время, ...время рождаться, и время умирать; ...время убивать, и время врачевать; ...время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру».

Наступало время, и приходил в жизнь новый человек. Бабка-повитуха, обратившись в святой угол, читала молитву «Отче наш», «Святые помощи» и «принимала ребенка». Новорожденного «показывали Богу», то есть иконам, находившимся в святом углу. Часто колыбельку с новорожденным подвешивали к сволоку вблизи святого угла. И тогда здесь звучали потешки, колыбельные песни, в которых рассказывалось о «сером волчке», «котике полосатом», о том, какими должны вырасти сын и дочь, о прошлом своего народа...

Татары шли, ковылю жгли,
Ковылю жгли, кашу варили.
Ковылю жгли, кашу варили,
Кашу варили, дитя кормили.
Я ручками кудель пряду,
А ножкам дитя качаю,
А ножками дитя качаю,
А глазками гусей стерегу.

Дети вырастали. Сыновья, мужья уходили служить. Уход из дома, тем более на войну, связан с ритуалом проводов. Вновь из святого угла снимали икону. Отец и мать, держа ее в руках, напутствовали сына служить честно, «не позорить казачий род», защищать землю родную и живым и невредимым вернуться домой. Живым и невредимым...
Казачья служба долгая. Не один год, а то и десяток лет проходили, прежде чем казак возвращался домой. Не один десяток раз, и не одну сотню поклонов в святой угол отбивали женщины, ожидая «своих ненаглядных, орлов сизокрылых».
Век человеческий, долгий ли, короткий, рано или поздно заканчивается. «Приходила» смерть и забирала человека. Казаки к смерти готовились спокойно, даже стоически. Готовились не спеша и загодя.
Умершего укладывали на лаву головой в святой угол, на восход солнца — «откуда пришел, туда и ушел». Образа, занавешенные зеркала, поминальные свечи, молитвы-«читаки», прощальные причитания...
Но «всему свое время». Подрастали дети, наступало время свадеб. На свадьбе, еще до приезда жениха, в один миг смолкали девичьи песни, и наступал момент благословения невесты родителями. Стелили шубу мехом наружу, на которую трижды на колени падала невеста, прося родительского благословения.
Отец брал из святого угла икону, мать держала в руках хлеб. Затем икона из рук отца передавалась в руки матери. В святой угол ее больше не возвращали. Эта икона, покрытая специальным, богато вышитым полотенцем, обретала особый статус «родительского благословения». Вместе с невестой она отправлялась «в чужедальнюю сторону». В доме мужа ее помещали в святой угол, соединяя два «чужих» пространства, два чужих рода, защищая невестку от бед и напастей.
Старшие в семье, почетные гости, а также жених и невеста во время свадьбы, как наиболее уважаемые люди, сидели на главном месте, в святом углу, «на посаде».
Во время свадьбы молодым желали счастья, изобилия, детей. И вот приходил в жизнь новый человек. Так же, как и его прадеды, он начинал свой жизненный круг: взрослел, растил хлеб, уходил, возвращался, воевал, строил дом... Будни сменялись праздниками, печали — весельем, но так же, как у отца и деда, день начинался и заканчивался молитвой в святом углу.
Поколения сменяли поколения, и лишь святой угол оставался прежним. Покой и тихое сияние, исходящие от него, излучали истину — все возвращается на круги свои, и всему свое время...

«Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои...»

(окончание)

«Батько» и «батьку» гуляют по тексту, как и кубанская балачка по русскому языку, где только автору захотелось, в «шахматном порядке», а читается легко )

* * *

журнал «Родная Кубань»
1999 год
№ 3
стр. 105-106

Письмо Кухаренко Я.Г. Щепкину М.С.

«Отпирается Чмых!»

Здорово, батько, Михайло Семенович!

Да и осточертело ж мне (не о Вас речь) едучи! — До Харькова я ехал санями, а от Харькова в Черноморию в санях, т. е. поставив сани на бендюги. До Ростова конями, а от Ростова в Черноморию (до Кущевки) волами свежими, ибо не было коней по шляху, все забраны москалями, которые идут, будто черт их из мешка пхает, на Кавказ биться с чекесами, бо дай вже их побыла лыха годына та нещастлыва!
До моего приезда в Черноморию уже вспахали и отсеялись (в феврале). Перед моим приездом упал снег, и по нему я бендюгами продавливал дорогу. Блеснуло солнышко, подул с Черного моря ветерок — зажурчала вода во рвах: показались из-под снега пролески, горицвет, кульбаба! Исчез снег — зеленый ковер появился в поле. Овцы и кони грызут свежую травку та дрищут (простите за такое слово) как водится весною. Уже я и дома! Жинку и детей нашел здоровыми, по хозяйству все благополучно. Пора обедать — рыба свежая прямо из воды да в казан, это: окуни, караси, щука икряная, а раков! — чого й бильш! Вспомнил, батьку, тебя с семьею! Подумал: вот бы так сделать, чтобы эта ракова туча оказалась у вас на столе! — Куда там! Далекий край!.. До печеного подают степову салатку, ту, которая, знаете, что желтеньким цветет! — Вспомнил, батьку! Другого доброго земляка Спасского, что после ужина наклал полную тарелку гречаных вареников, та без омылки все съел. Ну что! Каково! Говорю тебе, если бы сюда этого земляка, то все раки мигом бы исчезли!
Вышел из хаты, глянул на небо — небо играет тучами наперегонки с солнцем! Летят тучи кущанками от Черного моря на восток, а солнышко будто играет сними: то спрячется за тучкою, будто его нету, то усмехнется над нею и прыг за другую, то выплывет вдруг совсем на чистое небо, засияет на весь мир, что и взглянуть на него нельзя, и будто бы говорит: «Тут Бог во мне живет. Чуете вы, смертные!..»
Побиг я в свой город, рапорт кошевому отдать. — Хлынули дожди с неба, будто перед всемирным потопом: четверо суток не переставая! Разбежались тучи, глянуло солнце величаво — город будто на стекле стоит — весь залило водой. Хаты камышевые приподнялись, будто передразнивают Венецию...
Пускай здравствует Крылов, написавший, как жаба дулась на вола... Уже мало места на этом листе, только для поклонов осталось. Моя Стара вашу Стару очень благодарит за грибки. Прошу, батько, раздать мои нижайшие поклоны: Старой матери своей, жене Елене Дмитриевне, Александре, Анне и Елизавете Семеновнам, Авраму Семеновичу, Дмитрию, Николаю, Петру и Александру Михайловичам, Фекле и Вере Михайловнам. Барсовых же обоих, Богданова и Шумского потрудитесь по разу огреть джутом, да скажите: что я им кланяюсь. Доброму земляку Спасскому и его пани кланяюсь. Кланяюсь и добрым казакам, Перевозчикову и Погодину, если не побрезгуют казацким поклоном. Прощайте! Батьку! Целую Вас! Живите сто лет и будьте здоровы, а я всегда буду помнить ваш хлеб-соль.

Яцько Кухарь

20 марта 1844 года

Уманский курень

«Запирается Чмых!»

                      Афиша праздничных событий на сайте Блокнот-Новороссийск

Письмо Кухаренко Я.Г. Щепкину М.С.

«Отпирается Чмых!»

Здорово, батько, Михайло Семенович!
13 с.м. вечером, часу в 9-м приехал я в Харьков благополучно. Застал всех знакомых в добром здравии. Срезневскому отдал всех «Москалей Чаривникив», тех, что вы через меня ему послали. Срезневский дал мне аж 13 книжек его пьес, чтобы я развез их по всей Черномории. Он и другие добрые знакомые хорошо меня отругали за то, что я не прочитал Вам своей оперы «Черноморский побыт», а я сказал, что Вам некогда было, да и с московскими пьесами неуправка, ибо очень много развелось.
Я пробуду в Харькове дня три, а там (полечу?) в свою Черноморию, приехав, напишу до Вас еще. Тут зима чуть держится, так, говорят, до Бахмута, а там намного больше снегу. Дочку свою я застал здоровою — стала привыкать.
Передайте мой нижайший поклон Елене Дмитриевне, Анне, Елизавете и Авраму Семеновичам, Фекле, Дмитрию, Николаю, Петру, Александру и Вере Михайловичам: будете все живы, здоровы и благополучны, всего этого от искреннего сердца желает Вам всегда Вам преданный и покорнейший к услугам,

Яцько Кухарь, Батуринский куренной

А пока буду писать еще

16 февраля 1844 г. Харьков

«Запирается Чмых!»

фото Alex Melnichenko in Facebook

2-я часть
Бондарь Н.И.

Святой угол

На Крещение святой водой, принесенной «с Ердани» (как называли реку, где проводился обряд освящения), или из церкви, окропляют всех членов семьи, «худобу», двор и постройки, очистив и скрепив мир святостью. Ритуал окропления начинают со святого угла. На сволоке или прямо на потолке вблизи святого угла поставят мелом или угольком, взятом из печи, первый крест, как бы обновляя и защищая миропорядок.
Затем наступает пост.
Великий пост — «время строгое». Здесь уже ни веселья, ни шумных забав. Во многом это время воздержания и размышления. Однако и в эти дни, по православной традиции, можно петь псалмы. Соберутся соседи или члены семьи возле святого угла, зажгут лампаду или свечи, и зазвучат слова о Боге, вере, любви, доброте... Пока поют, заново переживут давние и недавние беды и радости, отдохнут душой.

Я люблю тебя, Боже,
Люблю всей душой,
Но в груди моей мало огня.

Припев:

Нет, нет, силы уже нет,
Боже мой, я молю, укрепи меня,
Вся надежда моя на тебя.

А мой дух изнемог
От житейской борьбы,
Одолела усталость меня.

Припев.

А лукавый смущает
И мучает меня,
Хочет в сети свои затянуть.

Припев.

А ты, Боже, скала
И твердыня моя,
Ты не дай мне греховно уснуть.

Припев.

И когда ты придешь,
И рассудишь весь мир?
Мир лукавый, развратный и злой?

Припев.

На Средокрестье на угольнике появятся испеченные из теста кресты, которые пекут к этому празднику.
На Пасху (или, как говорят на Кубани, «на Паску»), символизирующую воскрешение Иисуса Христа и природы от «зимней смерти», на божничке появятся «паска» и красная священная «крашанка» (яйцо) — символы вечной жизни.
С наступлением Троицы травой и зелеными ветками береста, дуба, белолистки украсят и подворье и жилище. А первую ветку поставят в святой угол. Ее будут хранить и после праздника, а при необходимости используют при лечении людей и «худобы».
Затем наступит время жатвы, осенние заботы, а там снова Рождество Христово и Новый год... И время пойдет по новому кругу.


(продолжение следует)

журнал «Родная Кубань»
1998 год
№ 3
стр. 123-126

журнал «Родная Кубань»
1999 год
№ 3
стр. 108

Письмо Кухаренко Я.Г. Недоборовскому З.Ф.

Екатеринодар
17 апреля 1862 года

Вот так-то, Уважаемый пане Сотнику! Приехал я домой на Страстной неделе, всех своих застал в добром здравии. Спрашиваю, много ли получено книжек Основы? — ни одной и не видели за весь год. — Подумал я себе: забыла меня редакция. Писал я Александру Михайловичу об этом, да не знаю, поможет ли. Потереби его, Пане брате! Он захлопочется и опять забудет, а ко мне пристают добрые люди да, знай, спрашивают про Основу. Не знал уже я, как им брехать, да читал все святки прошлогоднюю Основу.
Вот такая вот беда случилась со мною. Если вдруг потребуются деньги, то напиши, я вышлю.
Пиши, будь добр, Зосиме Хведоровичу, ко мне: здорова ли Твоя Паня с деточками, здоров ли Уважаемый Пан Семен Степанович с Панею? Как его дочь? Лучше ли ей стало, ведь московский лекарь уверял Семена Степановича, что та скверная болезнь отцепится от нее. Мне очень жаль ее, и хочется знать о ее здоровье. Что делается в громаде. Я ей низко кланяюсь, пусть здорова будет. Как живет Заступец: понравилась ли громаде статья, что он собирался написать?
Я не пишу до Уважаемого Панька Александровича, думаю, что он удрал на Украину, так как он (нехай будет здоров) на прощение сказал, что поедет. А если, вдруг, не поехал, то я прошу его: пусть потревожит Основу, чтобы она меня так быстро не забывала. А если уж поехал Панько Александрович на Украину, то напиши, будь добр, чтобы я знал.
Целую тебя, мой любый Сотнику! Пусть тебя с семьею Бог спасает от всякой напасти. Будь здоров и счастливый и не забывай расположенного к тебе в любое время

Яцька Кухаря