Русский Вестник
1857
Н. Воронов
Черноморские письма
IV
Екатеринодар, 30 января 1857 г.
До начала последней войны закубанская сторона была более доступна для наблюдений. Теперь нужно принадлежать разве к отрядам, которые по временам ходят разорять аулы, нужно участвовать в этих опасных экспедициях, чтобы поглядеть на Закубанье, на аулы и даже на самых горцев. Но под свистом пуль непривлекательно знакомство с новою местностью, и едва ли оно заманит туриста. При всей своей пытливости он должен ограничиться рассматриванием болотистого левого берега Кубани; издали может любоваться пространною равниною, идущею к горам, по которой то едва приметны верхушки лесов, то стелются туманы, то белеют дымные пятна; может следить за извилинами далекого горного хребта, который порою приблизится, чернея, порою окутается облаками, или же нежно синеет, сливаясь с цветом ясного неба. Иногда и вы услышите ружейную перепалку и раскаты пушечных выстрелов, которые несутся из-за Кубани: значит какой-нибудь отряд наш в деле, то есть берет аул, сжигает его, и палит картечью в кусты леса, за которыми залегли горцы. Иногда, ночью, поразит вас оригинальное великолепие горящих за Кубанью лесов, камышей и степной травы: на нашей стороне — темень, а там по пригоркам и ложбинам вьются огненные струйки, ворочаются огромные красные языки, местами всходит блистательное пламя и перед ним черным столбом валит дым, а мутная Кубань на то время блестит как чистая сталь, отражая в себе багровый цвет неба.
Вот и все, чем может похвалиться мирный наблюдатель Закубанья в настоящее время. Проникнуть дальше —  и трудно, и опасно; положиться на слухи, на рассказы людей бывалых также бесполезно: слухи по большей части оказываются только слухами, а рассказы еще больше подстрекают любопытство, оставляя его далеко не удовлетворенным.
Словом, наша кубанская граница представляет для туриста маленький рубеж и его собственной пытливости.
А между тем, думает он, как легко, кажется, пройти эту заманчивую равнину, как близко до этих рисующихся на горизонте гор, а там — перевал, и Черное море как рукой подать.
Не верится ему, что эта-то заманчивая даль дает тысячи средств противиться движению наших отрядов, что каждый пригорок, каждый куст представляет естественную защиту для горца. Не в ауле его богатство: пусть жгут аул ежегодно, но богатство его там, где легко сделать засаду, где удобно подстеречь добычу. Не сила для него страшна, пока он может избегать ее безнаказанно: страшен стал бы для него лишь тот незаметаемый путь, который наконец могут проложить наши отряды в самое сердце Закубанья и на котором уже силе нужно будет противопоставить также силу. Но природа ежегодно затрудняет попытки проложения такого пути. Время идет, и длится неблагодарная война, стоящая чисто труженических усилий. Скоро ли ей настанет желаемый конец? Скоро ли цивилизация проникнет в этот прекрасный уголок земного шара и даст науке непочатый еще материал, торговле — выгодную станцию, а нищету и грабеж заменит удобством жизни и благодатным миром? И что, наконец, для достижения подобной цели, должно идти впереди: торговля или оружие? Эти вопросы тяготят наблюдателя своею долговременною неподвижностью.
Ограничимся пока тем, что доступно наблюдениям, что делается собственно на линии, идущей по Кубани. Правый берег этой реки большею частью обрывист, левый же — полог и покрыт болотами. В некоторых местах она собирается в одно русло, но чаще дробится на рукава, образуя островки и лиманы. С виду она не слишком привлекательна; воды ее имеют мутный желтоватый цвет, течение ее быстро, как всех горных рек, хотя она не имеет их своеобразной красоты и бойкости. Во время разлива она напоминает полноводные реки равнин, а в засуху очень похожа на свою тощую степную соседку; Куму. Собственно, горные реки, даже речки, чрезвычайно привлекательны: это неумолкающие, неустающие ручьи, но ручьи сильные. То сузятся они и ревут аршинным
своим руслом, то разольются на сажень по мелким голышам, то хлещут в камни, попавшиеся им на пути, и гложут их, брызжа пеной; местами их неширокое русло еще более сузится на каменном ложе и, продолбив его, винтообразно падает вниз, оглушая окрестность; местами их чистые и не глубокие воды переливаются с уступа на уступ, образуя каскады. Правда, в них нет той величавости, какою отличаются реки равнин, спокойно катящие свои обильные волны; за то хорош их шум и привлекательна та бойкость, с которою они мчатся по выполированным ими же камням: глаз не успевает следить за бегом волны, и не устает от однообразия, какое заметно в течении полноводных равнинных рек. Но Кубань, как уже сказано, не имеет такого привлекательного вида, быть может потому, что ложе ее глинисто и падение вод ее, относительно всей длины их течения, не слишком значительно. Несмотря на важное значение свое для здешнего края, она, однако же, не вошла в народную песню, не усвоила за собой, подобно Волге или Дону, никакого почетного прозвища. Без сомнения, значение ее состоит не в том, чтобы она богата была рыбою, что разливы ее поили бы роскошные луга, что волны ее носили бы на себе суда с богатым грузом: нет, рыболовство на ней незначительно, разливы ее поят камыши да болота, а судоходство по ней ограничивается плаванием немногих каюков, да изредка казенных баркасов. За то историческая деятельность Черноморцев тесно связывается с именем Кубани; на берегах ее воспитывались и воспитываются защитники станиц и хуторов; наконец, от положения вод ее зависит и теперь большее или меньшее спокойствие края. От поста Изрядного до Черного моря, сплошь по реке, тянется кордонная линия, по которой во всякое время года неусыпно должны бодрствовать черноморцы. Их скучная служба бедна громкими подвигами, потому что она вся — подвиг. Истинному труженику редко выпадает на долю общественное признание тяжелой деятельности, общественное сочувствие: только звучность дела пускает от себя звонкое эхо, к которому все прислушиваются. В самом деле, отнесут ли к блистательным военным подвигам эту тяжкую службу на линии, которой назначение — прислушиваться к тишине, вглядываться в темноту, не послышится ль шум камыша, всплеск волны, не повидится ль в темноте ночи что-нибудь еще более темное, что даст повод предполагать о близком присутствии горца. Вот та школа, где образуются пластуны, обратившие на себя под Севастополем общее внимание. Уметь ползать по болотам, изучить все тропинки меж камышей, набить руку в стрельбе, так чтоб пуля всегда находила свою цель, чтобы верность прицела зависла не только от глаза, но и от слуха, спокойно переносить на себе и холод и поливку дождя, находить возможное удобство в грязи, под жалами тысячи болотных комаров, — и при этом все внимание обращать на то, чтоб как-нибудь в темноте не пробрался на ваш берег голодный и ободранный горец, который в свою очередь также не дремлет, также хорошо, если еще не лучше, знаком с поэзией кубанских болот, также не выпустит даром из ружья дорогой для него пули: согласитесь, что подобная служба есть не блестящий, однако чрезвычайно тяжелый подвиг. И пластун несет его с примерною любовью. Для более успешного выполнения своей службы, он оделся в лохмотья, выдумал особого рода обувь, чтоб удобнее ползать и ступать, чтоб при случае его не отличили от цвета грязи, чтоб как можно больше с виду походить на заклятого своего врага — «бисову невиру» (Обыкновенная брань в Черноморье, по преимущественно относящаяся к черкесам), против которого направлена вся его, по-видимому, апатичная, но на самом деле неугомонная деятельность. Но пластуны составляют только передовую стражу линии: их преимущественно употребляют в дело там, где нужен зоркий глаз, чуткое ухо и знание прикубанских болот и камышей. Остальное лежит на обязанностях очередной стражи, которая занимает посты, расположенные не в дальнем друг от друга расстоянии по всей кубанской линии...
(продолжение следует)

Русский Вестник
1857
№ 1
Н. Воронов
Черноморские письма
II.
Находясь под 45° 3' с. ш., Екатеринодар мог бы наслаждаться благорастворенным воздухом Ломбардии и Южной Франции, но 56° 35 1/2' в. д. и другие особенности его географического положения значительно действуют не в пользу его климата. Правда, знойность здешнего лета напоминает юг; прекрасная осень длится иногда до половины ноября, да и зимы часто обходятся без снегов и сильных морозов. За то в иные годы ранняя осень, чувствительные стужи и поздняя весна ясно говорят о влиянии на здешний край суровой северо-восточной равнины. Степи открывают Черноморье для холодных ветров, а горы Кавказа закрывают его со стороны юга. К тому же близость Азовского и Черного морей содействует непостоянству и быстрым переходам здешней погоды от холода к теплу и обратно. После морозов вдруг иногда наступают теплые весенние дни, лишь только повеет с моря, а вслед затем степной ветер опять наносит холод и снега; после палящих дней лета иногда льются продолжительные дожди, при западных ветрах, и наступает значительная прохлада, а потом восточный ветер опять приносит знойную сушу; иногда в феврале уже начинают зеленеть сады, иногда зелень показывается только в начале апреля.
Между тем для жителей Екатеринодара куда как не сподручен русский холод! Турлучные постройки могли бы служить защитою от сырости и студеного ветра, если б хозяева заботились ставить их по образцу северных построек, где берутся все предосторожности против хорошо знакомой стужи. Здесь, напротив, система постройки домов южная: не заботятся о двойных рамах на окна, о прочных фундаментах, о плотности дверей; ветру дают место пробираться в щели стен и окон, а дождю просачиваться сквозь крыши и потолки. От этого, хотя и на юге, не становится теплее и удобнее, и, сидя в комнате, принужден иногда распускать зонтик и надевать калоши. Тем более не мешало бы здешним жителям позаботиться об удобствах жилья, что турлучные дома, будучи построены по-хозяйски, а не на скорую руку, — при своей дешевизне отличаются необыкновенною прочностью, а следовательно не часто требуют ремонта и могут переходит из рода в род.
  Холода становятся здесь еще чувствительнее по недостатку в топливе. Прежде, до последней войны, лес доставлялся из-за Кубани; с 1846 года Высочайше было утверждено положение о меновой торговле с горцами на Кавказской линии; за соль и лавочные товары закубанские племена доставляли нам строевой лес и топливо, вследствие чего в ведомстве Черноморской кордонной линии учреждено было пять меновых дворов. Война прекратила эти торговые сделки; горские аулы, поселенные на левом берегу Кубани, ушли в горы, и дрова, прежде не превышавшие в цене 12 руб. за сажень, теперь для большинства екатеринодарцев сделались недоступными по своей дороговизне. Но благодетельная природа и здесь подала помощь человеку. Среди безлесных степей растет в изобилии терновник, и сила растительности этого приземистого, курчавого кустарника превозмогает все порубки его в огромных размерах. К нему-то преимущественно прибегают Екатеринодарцы для отопления своих жилых покоев. Да позволено будет сделать здесь небольшое отступление. Говорить о разумности явлений природы перешло в общее место; однако не мешает постоянно иметь эту разумность в виду, и не упускать случая подтверждать мысль об ней замечательными фактами. Казалось бы, можно пожалеть, что значительная часть плодородной земли отходит под цепкий кустарник, почти неистребимый и повидимому бесполезный. Но мы видели, какую услугу оказывает он здешним жителям за отсутствием дровяного леса. Этого мало: тот самый колючий кустарник служит прекрасною защитой от горцев. Невысокий плетень, сделанный из него так, чтоб все тонкие ветви и иглы его выходили на внешнюю сторону, в состоянии удержать нападение хищников и обращается в неприступную для них крепость. Где именно, как не здесь, полезны такие дешевые укрепления, и где, как не здесь, грозен такого рода неискусный и легко отражаемый непреятель? Но возвращаюсь к прежнему.
  Любопытно видеть, как производится топка этим материалом. Задумавши топить, вваливают кучу терновника, так что полкомнаты занимается им от верху до низу, при чем, разумеется, комнатная температура значительно понижается. Разведши потом огонь в печке с помощью сена или бурьяна, начинают втаскивать туда по ветке неуклюжее растение, пока наконец не истощится вся вваленная куча: труд, обходящийся не без боли!
  Вслед за этим в печке начинается оглушительная трескотня, потому что на огне терновник шипит, свистит, трещит, быстро сгорая; пламя от него сильно жгучее; уголья, правда, остается мало, но печь быстро нагревается и не скоро остывает. Нужно согласиться, что это один из самых громоздких материалов для топлива; но что же делать в безлесных степях? Топить сеном или бурьяном, — еще хуже; навозный кирпич также имеет свои неудобства и составляет пока еще новинку для екатеринодарцев; торф, вероятно, в значительном количестве находится в прикубанских болотах, но о разработке его еще и не помышляют. А между тем в топливе, и при настоящих условиях екатеринодарской жизни, уже оказываются значительные затруднения.   Зажиточные горожане, имеющие быков, могут запасаться терновником заблаговременно, летом или осенью; прочие скупают его на базарах, платя от 50 коп. до 1 руб. за воз. Но, с наступлением грязи, доставка такого громоздкого топлива становится слишком затруднительна. Незначительное по цене в начале осени, к зиме оно делается очень дорогим товаром, так что некоторые жители вынуждены бывают рубить собственные сады.
  Но вот, после дождливой зимы, быстро налетает весна, и сумрачный Екатеринодар превращается в привлекательный оаз, который улыбается путнику, утомленному однообразием окрестных степей. Чуть пригрело солнце, и повеял южный ветер с гор, как живо начинают испаряться лужи; улицы сохнут; зеленая травка спешит показаться из трещин затвердевшей грязи. Обширная городская площадь покрывается муравчатым ковром; некрасивые постройки прячутся за ветки дерев; сады, растущие при каждом доме, заливают зеленью весь город. Особенно роскошна здешняя белая акация; она полюбила екатеринодарскую почву и растет стройными большими деревьями, в изобилии, наполняя воздух прекрасным запахом своих белых цветков. Кроме акации и тополя, сады состоят еще из плодовых растений: персиковых и абрикосовых дерев, яблони, груши, айвы, алычи, вишни. Местами разводят виноград, но в небольшом количестве, не имея в виду виноделия. Наконец местами, в садах и даже посреди улиц, еще уцелело несколько громадных дубов, остатков того дремучего леса, который некогда покрывал правый берег Кубани. Это, по истине «патриархи» растительного царства, гиганты в сравнении с окружающими их деревцами; простор дал волю сучьям их развеситься на широкий обхват, так что под ними может приютиться не одна хижина. Вообще растительность екатеринодарской почвы роскошна; но жаль, что жители не пользуются ею как следует, не занимаются правильным садоводством. Существует всего один, сколько-нибудь благоустроенный сад, который называется «войсковым», да и тот находится еще в младенчестве. Перебирая разнообразную его растительность, свойственную южной почве, ясно видишь, как здесь много дает природа, и как мало ценит ее дары человек. Но все же, и при настоящем положении екатеринодарского садоводства, роскошная зелень составляет лучшее украшение города. Любо глядеть, когда непригожие его постройки завесятся зеленью и цветками акации, а по улицам польются струи благоуханий. Гулял бы, без устали, но... настает новая беда. Беспощадные комары решительно портят все лучшие впечатления прогулок. Кубань и болота, которые сопутствуют ее течению, порождают их несметное множество. От них и в домах житья нет. Мало в этом случае помогают те сетки, которыми здесь закрываются окна: комар отыщет щелку, влетит в дверь. Притом же летние знойные дни производят духоту в комнатах; их надобно освежать на ночь; сидеть с запертыми дверьми и окнами невозможно; а впуская свежую струю воздуха, никак не убережешься от множества незваных комаров. С летним зноем здесь соединены еще лихорадки, неотвязчивые, изнурительные. Причина их также Кубань с своими гниющими болотами и камышами. После главного разлива реки, который происходит в начале лета от таянья снегов в горах, на низких берегах остаются лужи и озера, называемые здесь лиманами, которым предстоит испаряться от жаров и заражать воздух. От этого, в июле и августе по крайней мере треть городского населения переболеет лихорадкою; не бывает почти ни одного дома, где бы не томился больной; на улицах встречаешь желтыя, исхудалые лица... Но привычка и здесь берет свое: многие не обращают внимания на свою болезнь, едят и пьют, что попало; иной выздоравливает от дынь, другой от соленой рыбы, тот от квасу или водки. Не помогает хина — принимаются за ту пищу, которой особенно требует желудок, которой преимущественно хочется больному. Та лихорадка самая злая, говорят екатеринодарцы, которая ничего не хочет, то-есть отнимает у больного позыв поесть чего-нибудь через меру. За такой доморощеный метод лечения многие платятся тем, что лихорадка треплет их по полугоду, по году, и больше.   Всякаго рода суеверных лечений между простым народом здесь можно собрать довольно; но особенно странен способ закидыванья лихорадки. Для этого обрезывают ногти, выстригают на голове волосы на-крест, завязывают все это в узелок с прибавлением какой-нибудь медной монеты, и бросают на улицу; бросившей должен спешить домой, не оглядываясь; кто поднимет узелок, тот, по верованию толпы, снимает с больного лихорадку и берет ее на себя. К зиме число больных уменьшается; но и в эту пору трудно уберечься. Вот, например, после сумрачных дней отрадно пригрело солнышко: как же устоять малороссу, чтобы не понежиться на тепле, не погреть брюха и спины? — а это между прочим легчайшее средство схватить лихорадку.

6-я часть
Васыль Мова (Лиманский)
Творы
Мюнхен, 1968г.
Малюнкы з натуры
(З нотаткы слидчого судди).
— Так осебто и твий чоловик куркуль? — спытав я молодыцю якось знэчевья, абы йи на дальше базикання пидштовхнуть.
— Та дэ там куркуль! — пидхопыла вона з запалом. — Якбы пак справжний куркуль або хоч и кева, а то ж тилькы куркулятыны шматок. Там карапузик отакый завбильшкы! — Халабурдыха показала рукою соби по груды. — Та ще такэ  таранкуватэ, та слынявэ, та плюгавэ, шо гыдко и скыпкамы взять. Та ще и на вторы слабкэ: инколы заснэ та уви сни и всюсюрыться у тэбэ пид боком. Сказано ж, и смих и горэ з такым чоловиком!
— Чи довго ж ты прожила з ным? — спытав я знов.
— Ох, мордувалася я з ным бильш року! — проказала  молодыця, зовсим знызывши голос. — Мордувалася, покы тэрплячкы стало... Та вже обрыдло, та вже огыдло, та вже осточортило воно мэни, трыклятэ, так и нэхай йому грэць! Та й нэ самый вин обрыд мэни — усэ, усэ чисто мэни обрыдло и остогыдло. На кого нэ  глянэш — чи на свэкра, чи на свэкруху, чи на ятривку, чи на свого мыршавця-чоловика, то прямо ж такы душу вид их вэрнэ! Та нэ то люды, а и стины в хати так мэни остогыдлы та знэнавыснилы, шо прямо ж такы аж плач бэрэ зи злосты та досады, и так тэбэ и тягнэ, шоб утэкты звидты куды здря. Так я ото пэрэмоглася другу зыму, а як настала вэсна, то спизналася з москалэм-щетинником, шо в нашу слободу нагодывся, та й змовылася з ным, шоб утэкты. Усэ добро свое кынула, захопыла тилькы одэжинкы тришкы, та й пустылася в мандривку ...
— Чи довго ж ты и чи далэко издыла з отым щетинником?
— Та произдыла з пивроку. издыла по Чорноморьи, издыла и по Линии. А як заихалы у Ставропиль, то я покынула щетинника, та дэсять мисяцив у прыслужныцях служила — то до одного пана наймалася, то до другого. И хоч як мэни инколы прыходылось  круто, а всэ ж такы як на воли, то воно и гарно. А тэпэрэчкы, як  згадаю, шо трэба вэрнутысь додому, в осоружну хату до осоружных людэй, то в мэнэ аж сэрце мрэ...
Розповидь Халабурдыхи и зачудувала и навить засмутыла  мэнэ трохы. Та й сама вона, мабуть, чула сэбэ нэ дуже то мыло, бо зразу якось посмырнишала и похмурнишала. Облыччя йи якось болизно скрывылося, мишкы биля рота затипалыся, на очах  блыснулы сльозы. Килька хвылын мовчалы мы обое.
— Погана ж твоя доля, молодычко! — промовыв я нарэшти якось мымовиль. — Шо ж ты думаеш робыть з собою дали?
— Та це вже я спытаю вас, господын слидуватэль, шо вы  думаетэ робыть зо мною дали?
— А мэни шо? Мое дило звиснэ: пошлю тэбэ в Корэнивку «на водворение».
— Тобто як? Оцебто до чоловика чи шо?
— Та вже ж нэ до кого бильш.
— Ни, вже цього нэ будэ!
— Як же нэ будэ, колы будэ. Трэба ж «водворыть» тэбэ в Корэнивци на житло.
—- Так водворяйтэ мэнэ у батька-матэри, водворяйтэ у моих родычив, а чоловикови всэ ж такы нэ виддавайтэ!
— Нэма в мэнэ, молодычко, такого права, шоб закон ламать та тэбэ вид чоловика видбырать. «Водворымо» тэбэ у чоловика, а колы ты сама утэчеш вид його до своих родычив, то це вже твоя рич, а мэни про тэ байдуже.
— Эгэж, так то и втэкты! Покы втэчу, то воны з мэнэ разив пьять шкуру знимуть! Ни, вже, як хочетэ, а чоловикови нэ  виддавайтэ ... И такы навсправжкы кажу вам, нэ виддавайтэ, бо як виддастэ, то вин мэнэ укупи з матирю вбье... А колы вин мэнэ неэ вбье, то я його зарижу...
Прямо такы зарижу, або зарубаю, або задушу! От вам запрысягнуся, шо колы довэдэться мэни з чоловиком жить та ще и спать з ным на одний постэли, то я його власнымы рукамы задушу!.. Тоди нэхай мэнэ хоч и на Сыбир  зашлють, я и на Сыбири вживу!
Нэ знаю, чи дийняв бы Халабурдыси виры хто другый, алэ я прыйняв йи гризьбу насправжкы, бо в мэнэ вже був такый  трапунок, шо вэрнулы молодыцю до чоловика на житло, а вона у ту ж такы нич и видрубала йому голову сокырою.
(дали будэ)

5-я часть
Васыль Мова (Лиманский)
Творы
Мюнхен, 1968г.
Малюнкы з натуры
(З нотаткы слидчого судди).
— Чого ж ты втэкла вид чоловика? — спытав я з цикавости.
— Та якбы вы зналы, якый там чоловик! Там такэ поганэ та мыршавэ, та такэ врэднэ, трыклятэ, шо з ным жить тилькы сором та морока! Прямо ж такы пивтора нэщастя!
— Навищо ж ты виддалася за його?
— Виддасыся хоч нэ схочеш, колы батько та маты  наполяжуть, бо вин, бачтэ, такы з багатэнького роду. Та трохы такы я и сама вынувата, бо нэ спэрэчалася до кинця. А нэ спэрэчалася черэз те, шо, дывлячись на таку никчемну його постать, я соби  думала, шо воно хоч нэ мордуватымэ мэнэ та хоч волю мэни дасть. Аж воно выявылось такэ врэднэ, шо так за мною назырци и бига. Куды нэ йду, то й воно слидком за мною крадэться та пидглядае. И колы вздрыть, шо з кым забалакала або засмиялася до кого, то зараз и вчепыться: «А ты чого з Денисом мызгаешся?» «А чого з Опанасом жартуеш?» «А чого до Дмытра в кузню забигала?» «А чого биля нашого двору хлопци мордуються та тыны ламають?» А скажить мэни з ласки, чи я ж вынна, шо воны, як скажени, коло мэнэ грасують? Мабуть, такы гарнэнька соби вдалась, то й  добуваються ... А тут ище свэкор та свэкруха напосидають на мою нэдорику: «Чом ты йи нэ вчиш? Та бый йи, трыкляту!» А тут  сусиды, уси наши куркули, ув одын голос гэрготять: «Та нэ дывысь й у зубы! Та бэры йи, капосну, за косы, та батогом йи, трыкляту! Та прывьяжи йи вижкамы, шоб нэ дрочилась та нэ грасувала! Та закуй йи в зализа!» И ото звидусиль турчать йому в вуха: бый! То воно, стэрво поганэ, и бьеться. Та ще як бьеться! Прямо ж такы лупыть, чим попавши, як товаряку! И як тилькы почнэ ото мий поганэць зо мною бучу, то свэкруха зараз и бижить йому на  помич, та мэрщий мэнэ за косы, та гэпнуть мэнэ на доливку та й бьють. И ото набьються мэнэ, як голой вивци, укрыють мэни всэ тило сынятыною, та ще и в комору замкнуть на цилу дныну. А тут  сусиды рэгочуть над моим лыхом та шкалюють из мэнэ, та допикають мэни усякымы прыкладкамы — сказано — куркули трыкляти! — Тут молодыця здыхнула важко и з нэвгоды навить видвэрнулася набик. Корыстаючи з йи пэрэпочинку, я запытав йи знов:
— Скажи мэни з ласки, молодыцэ, шо воно такэ куркули?
— Та то ж наши козакы чорноморськи, трыкляти! — видказала вона з сэрцем.
— Завищо ж их куркулямы дражнять?
— А за тэ, шо воны таки нэобразовани! Бо воны звисно яки: абы йому шматок хлиба та мыску борщу, то вже йому ничого бильше и нэ трэба, и вже вин ни про шо бильше и нэ дбае, и вже про шо йому нэ кажи, то всэ йому будэ дурныця, всэ выгадкы та лэдачи прымхы. И хоч инший такый дурный, шо тилькы воза  пидмазать и вмие, а про сэбэ думае так, шо мудришого за його  чоловика и на свити нэма. А жинка йому абы робыла як товаряка, то й гарна будэ, хоч нэхай вона яка задрипа та нэчепура. Так отож за тэ, шо воны таки нэобразовани та тупоглузди та затяти, их куркулямы и дражнять. А колы отакый куркуль та ще вдодачу и нэвковырный из сэбэ — такый, бачтэ, шо й ходыть, колываючись, як вэрблюд, и жлукта свого нэ вмие як слид навэрнуть, и рук нэ знае куды диты, бо тилькы выламы та косою орудувать и навчивсь, то такого ще й кевою дражнять. И ото ж, бачтэ, яки козакы служачого розряду, то тилькы куркули, бо воны всэ ж такы по-вояцькому обшталтовани и обмундыровани, и всэ ж такы якось мэткиши та бадьорниши; а котри нэ служачого розряду и зовсим уже нэ обшталтовани и нэ одуковані, бо тилькы в зэмли рыються та  скотыну порають, так ото вже нэ просто куркули, а ще и кевы. И нэма гирших людэй, як оци куркули та ще и кевы. З нымы жить — тилькы мордуватысь. Уже мищаны куды кращи — ти хоч по празныках одягаються штепнише, та повэртаються моторниш, та на гроши нэ таки скупи...
(дали будэ)

4-я часть
Васыль Мова (Лиманский)
Творы
Мюнхен, 1968г.
Малюнкы з натуры
(З нотаткы слидчого судди).
Чуючи, як нахабно ковэрзуе на рундуци арэштантка, я  зовсим був розгнивався, алэ як глянув на нэи тэпэр, то й тямкы збувся — така вона була молода та гарна. Се була сэрэднього росту молодычка лит у дэвьятнадцять, тэмнорусява, з билым,  пухнатым та свижим облыччям, з карымы блыскучимы очима, з двыгучимы бровамы, з рожевымы губамы, шо, здавалось, тилькы в вэсэлу ухмылку и вмилы складатысь. Одягнэна вона була по-городянському и хоч бэз бундючносты, алэ чистэнько, штэпнэнько и навить дженджурысто. Выдно було, шо вона одяглася в празныковэ вбрання. И трэба ще додать, шо вся статура йи у цю мыть видбывала на соби слид боротьбы з каравульным козаком: червоный платок кашемирськой вовны спав й з головы и бэз усякого ладу зобрався на плэчах, дви здоровэзни косы розкуйовдылысь и також зсунулыся аж до плэчей, очи блыщалы, низдрэнята зусыльно роздымалыся, повни та трэмтючи груды ходором ходылы.
— Як тэбэ звуть та прозывають? — спытав я молодычку, розглядаючи йи з дывовыжею.
— Та хиба ж вам из папэрив нэ выдно? — видказала вона, всмихаючись. — Адже я Настя Халабурдыха!
— З якого ж ты стану — чи хрэстянка, чи мищанка, чи  козачка?
— Я з дида-прадида козачка! Такы найсправжня чорноморська козачка, з давнього козацького роду Розтулыногив! — 3 сим словом молодычка навить стукнула щиколоткою по столови, биля котрого я сыдив, аж стакан мий захытався и хлюпнувся з нього чай.
— З якой ж ты слободы? — спытав я дали.
— Та з Корэнивки ж! Там же и мое стэрво живэ, шо  чоловиком звэться!
— А ты ж нэ дурыш часом?
— Отакэ ще выгадалы! Навищо б я стала брэхать?
— Та ты ж уже двичи дурыла — и Нэдолужихою и Цокотуныхою звалась.
— Эгэ, так вы ж бо послухайтэ, шо я вам розкажу! Отож, бачтэ, як прычепывся до мэнэ у Ставрополи прыстав, чому в мэнэ пашпорта нэмае, — ай прычепывся тилькы черэз тэ, шо я нэ схотила до його за покоивку стать — то я з ляку, шоб мэнэ нэ  видпровадылы до чоловика, збрэхала, буцимто я хрэстянка з сэла Лежанки, Тетяна Нэдолужиха. А Лежанка вид Ставрополя  нэдалэчко, то зараз и довидалысь, шо я збрэхала. Тоди инши  арэштанткы и нарадылы мэни назватыся мищанкою такого города, шо його и на свити нэма. От як прывэлы мэнэ до слидуватэля та як  запытав вин мэнэ, хто я и звидкиля родом, то я и показала, буцимто я мищанка городу чи Гандиберя чи Дендеберя — уже и нэ згадаю. А слидуватэль такы зараз и вгадав, шо я збрэхала, так запысав мэнэ в блудягы, а всэ ж такы, спасыби йому, хоч з-пид арэшту ослобоныв — пид надзор полиции. А потим, як спизналася я з ным гарнэнько, — бо такы и ночувала з ным двичи — то вин и розтовкмачив мэни, шо нэ слид свого мэння таить та начальство дурыть, бо зашлють тэбэ, каже, як блудягу бэз мэння аж на Сыбир. А ты, каже, выявы усю правду, та тэбэ, каже, хоч и видпровадять  додому «на водворение», то нихто ж тоби нэ бороныть и знов утэкты вид чоловика, куды здря. Хоч дэсять разив, каже, тикай, та тилькы, колы попадэшся в рукы полиции, та нэ брэши, хто ты и звидкиля родом, а кажи правду, то лыха, каже, нэ багато. Так я ото розповистыла йому всю правду, а вин одислав мэнэ назад у полицию, а ставропильська полиция та видпроводыла мэнэ у катэрынодарську полицию, а катэрынодарська сюды до вас, бо вы ж такы,  кажуть, над нашою Корэнивкою началнык, а яка мэни дали выпадэ доля, то се вже я на вашу ласку вповаю...
(дали будэ)

Шо робыть с тым Васылем Мовою? З одного боку вин кубанэць, з другого боку украинофил. Половына його тэкстив про любов до Украйны. З другого боку вин дуже талановытый пысак и поэт. Выдавалы його и в зарубижжи и в СССР. Кубановедение запысало його до кубанской литэратуры. Короче кажучи, тэксты Васыля Мовы мы бэрэм, друкуем, вытягаем з ных слова и поговоркы. А якшо тэкст про Украину, то нэ чипаем и нэ друкуем. Сто год тому мы булы одною дэржавою, його тэксты читалыся адэкватно, зараз Украина - инозэмна дэржава, а нэ частына Росийской импэрии. Ще думаю, шо стыхы В. Мовы про Украину це було згадкою нашой истории, писнею про вольных дух стэпэй, казацку Сич. Зараз мы друкуем Васыля Мову, та й бэз згадки про сусидню дэржаву. И це нормально в 2017 году.