четверг, 30 мая 2019 г.

 В книге "Соленая подкова" Ткаченко П.И. пишет, что слово "кубановедение" появилось в 1905 году в одном печатном издании Кубанской области от краеведа Городецкого Б.М.

==================
2-я часть
Ткаченко П.И.
Соленая подкова
Гнев родительский
стр.77-81

Когда в августе 1920 года Кубань всполошилась крымским Улагаевским десантом, молодые казаки приазовских станиц были мобилизованы в Белую армию. Кроме того на станичные общества была наложена повинность помогать транспортом для подвозки боеприпасов. Трофима Омельяновича Ткаченко по старости в извоз уже не взяли, но он снарядил хуру, подводу, запряженную парой добрых рабочих лошадей с двадцатидвухлетней дочерью Параской. Джерелиевцы составили обоз и направили его к станице Гривенской. С этим обозом и отправилась Прасковья Трофимовна, закутавши голову белым платком от степной пыли и жадных мужских взглядов. Ничто, казалось, не предвещало долгого расставания со станицей, но вышло совсем иначе.
После того, как десант покатился к морю, все смешалось на степных дорогах и бездорожьях. Войска и беженцы сплошным потоком двигались к плавням, попадая под пулеметный и артиллерийский обстрел. Обозники, видя уже свою ненужность, возвращались в станицы. Тут и случилось то, чего Прасковья опасалась более всего. Она не сразу и сообразила, что произошло. Правый конь в ее упряжке как-то странно подался в сторону, на обочину, увлекая за собой всю телегу. Завалился на передние ноги, путая постромки и вожжи. Прасковья соскочила с подводы, подбежала к коню, уже лежащему на земле. Шальная пуля, неизвестно кем выпущенная, впилась коню в шею. Огромными жалобными глазами он испуганно смотрел на Прасковью, еще перебирая передними ногами, пытаясь подняться, но уже большая лужа бурой крови смешалась с серой пылью и желтой пожухлой травой.
Первое, что почувствовала Прасковья, был испуг, жаркой волной пробежавший по ее телу. Она боялась не наступающих красных, о них-то она как-то и вовсе не думала. Она боялась родительского гнева: как может она без лошадей вернуться в станицу... Ведь отец забьет ее...
Когда упавший конь совсем затих, она опустилась на сухую, горячую землю и от безысходности и страха заплакала.
Еще скрипели вдали телеги и проносились отступающие всадники, а она оставалась одна среди степи, не зная, что делать. От горя, отчаяния и глухой безысходности ее пробудил близкий конский топот. Молодой казак, пропыленный и потный, на взмыленном коне подскакал к ее покосившейся на обочине хуре:
— Ну шо, дивко, зломався возок, но остався батижок? Шо тэрчиш тут, уходыть нада, красни скоро тут будуть.
— Я нэ можу в станыцю вэртаться биз коный. Мэнэ батько убье...
— Так я и кажу, тикать нада.
Его конь пританцовывал вокруг ее телеги.
— Ну шо, тикаем?
Он вынул саблю и с широкого замаха обрубил жесткие парусиновые постромки упряжи.
— Розпрягай коня, знимай хамут, сидай и пойихалы.
Во всем виде этого казака было столько решительности и воли, что Прасковья не могла противиться и не подчиниться ему. Она быстро сняла с уцелевшего коня хомут и бросила его в траву. Привычно вскочив на круп, охлопью тронулась за своим спасителем.
— А сидло мы щас дэ-нэбудь найдэмо, — сказал он.
И только уже подскакав к плавням, она спросила его:
— Ты хто такый и видкиль?
— Иван Яновский из Ахтанизовской станицы, — ответил он.
Ни он, ни тем более она не знали, даже предположить не могли, что им уже никогда не вернуться в свои родные станицы, никогда больше не увидеть родной степи, а только вспоминать ее и плакать о ней до скончания отпущенного им века. И что их жизни окажутся связанными до конца их дней.
Так Прасковья Трофимовна Ткаченко, впоследствии Яновская, 1897 года рождения, из станицы Староджерелиевской Кубанской области оказалась в эмиграции. Жили они с Иваном Ивановичем Яновским сначала в Югославии, потом в Америке, позже — в Аргентине.
Вспоминала ли она потом свою беспокойную степную родину? Думала ли о ней? Конечно, вспоминала, конечно, тосковала и плакала от всей непоправимости случившегося.
Когда во времена Второй мировой войны наши наступающие войска вошли в Югославию, она первой побежала навстречу нашим солдатам, с надеждой получить хоть какую-то весть со своей родины. И как ни странно, там, в Белграде, она встретила своего родственника, моего дядю, Карпа Ефимовича, старшего брата моего отца, о чем тот всегда потом вспоминал как о чем-то невероятном и невозможном. Поистине человек не иголка в стогу сена и, не смотря ни на какие катастрофы и бедствия, не может просто затеряться...
Несколько раз Прасковья Трофимовна писала кому-то из родственников на Кубань, писала осторожно, боясь им навредить, посылала письма не по почте, а передавала оказией. Так ее кума Мотя Ярошенко, еще до войны возвращалась в Россию. Видно, на волне сменовеховского движения казаки выманивались из-за рубежа, нередко, к сожалению, для расправы. Тогда через куму Прасковья Трофимовна и передала письмо сестрам. А еще вручила ей маленький кусочек сукна. И если те напишут ей письмо, и вложат обратно в конверт этот кусок материи, то это и будет знаком того, что кума действительно свиделась с родственниками. Такой вот она придумала пароль...
А родные Прасковьи Трофимовны потом долго вспоминали, как однажды их разыскала в станице Староджерелиевской какая-то женщина. Подошла к их двору, стала на колени и поцеловала землю, как она в слезах обнимала и целовала их... Это была Мотя Ярошенко, которая привезла поклон и весточку на родину от Прасковьи Трофимовны Ткаченко-Яновской...
Жизнь за границей у Прасковьи Трофимовны и Ивана Ивановича Яновских сложилась удачно. В Аргентине, где они окончательно остановились после долгих скитаний по свету, Иван Иванович даже владел каким-то рудником. Там, в Аргентине, живут и сейчас их дети, мои родственники — Нина Ивановна и Юрий Иванович Яновские...
А в моей родной станице Старонижеджерелиевской живут родные сестры Прасковьи Трофимовны — Александра Трофимовна, 1918 года рождения и Зинаида Трофимовна, 1920 года рождения. Светлые, памятливые старушки, которые и рассказали мне о бедственной судьбе своей старшей сестры Прасковьи Трофимовны.
А еще они напевают мне песню, которую очень любила их старшая сестра, и видно, которую пела со слезами на чужбине:

Болыть, болыть головонька,
Ничим завязаты
Далэко до родыны,
Никым пэрэказаты.

Завъяжу я, моя нэнько,
Дряповым платочком.
Пэрэкажу я до родыны
Сызым голубочком.

Дряповый плточок
Головы нэ въяжэ,
А сэзэнькый голубок
Правдонькы нэ кажэ...

По всей вероятности, этой наивной, но такой печальной песни уже не поет Прасковья Трофимовна в своей далекой Аргентине... И теперь, через восемьдесят два года, слушая ее старых сестер, своих родственников, словно неким чудом уцелевших из какого-то, нам не вполне понятного мира, думая о ее такой трогательной судьбе, я не могу не задаться с досадой главным вопросом: «Почему так непоправимо трудно устроена наша жизнь, что наиболее близкие, родные люди доставляют нам боле всего испытаний и бед?..» Ведь и судьба моей дальней родственницы Прасковьи Трофимовны сложилась так потому, что она убоялась гнева родительского за утраченную лошадь... Но ведь правда и то, что еще не известно, как сложилась бы ее судьба здесь, на родине, да еще с клеймом принадлежности к казачьему роду... А потому теперь, как ни печалься над ее судьбой, но выходит так, что гнев родительский был все-таки праведным...

(окончание)

Комментариев нет:

Отправить комментарий